Она рассмеялась.

– А ты что, думал, твой банк в Сити будет платить тебе бешеную зарплату и не потребует ее отрабатывать?

– Я даже в субботу работал.

– Добро пожаловать в клуб.

Они подошли к самой воде и уставились на ту сторону реки.

– Рада тебя видеть, – сказала она.

– И я тебя.

– Ты уже переехал в свое жилье?

– Две недели назад.

– Мой маленький кузен стал совсем взрослым.

– Мама все равно будет приходить раз в неделю и убираться у меня.

– Почему я не удивлена?

– Так мне не придется платить уборщице.

Она шлепнула его по руке.

– Ты совсем обнаглел.

Кузен отпил кофе.

– Спасибо за сообщение, – продолжила она.

Два дня назад, в годовщину смерти ее матери, добрые слова Динеша были единственными, которые она получила от кого-либо из семьи. Поняв, как сильно скучает по нему, она ответила и предложила встретиться.

– Я ж не совсем бессердечный, – ответил он.

– Я этого и не говорила. На мое шестнадцатилетие ты сделал мне ожерелье из золотых бусин своей мамы.

– Мне было всего шесть, но, по-моему, она до сих пор мне это не простила.

– А ожерелье у меня до сих пор лежит.

Он отломил кусочек маффина.

– Почему ты не дала о себе знать, когда вернулась в Лондон?

– У твоего дяди Маниша было неважно со здоровьем, плюс работа, и мы с Эдвардом все еще ведем бизнес в Лимингтоне, каждую неделю мотаемся туда-сюда по трассе…

Она оправдывалась. По взгляду Динеша было видно: он именно так и подумал.

– Как твоя мама?

– Все суетится.

– Ты сказал ей, что я вернулась?

– Она до сих пор каждую неделю покупает местную газету.

Ума поняла, что ее тетя наверняка прочитала статью Бена Харпера, вышедшую два дня назад.

– Поэтому ты и вспомнил дату? – спросила она.

– Нет, – ответил он, – хотя, возможно, это немного освежило мне память.

Он протянул ей кусочек маффина, но она отказалась жестом.

– Ума, зачем? Не лучше ли оставить все как есть? Тетя Алака умерла еще до моего рождения.

– Она все равно моя мама. Вот ты же близок с тетей Хемой. Что бы ты чувствовал, если бы речь шла о ней?

– Но то, что эту историю снова вынесут на первую полосу “Ричмонд таймс”, никому не поможет.

– Это ты или твой отец в тебе говорит?

Динеш отвернулся и взглянул куда-то вниз по течению реки. Ума вздохнула.

– Ладно, прости.

Все ее детство взгляды ее дяди Ракеша казались ей удушающе традиционными. Из всех ее кузенов только Динеш ее в этом понимал.

– Мама была бы рада тебя увидеть, хоть ты и не пригласила ее на свадьбу. Она ни за что не признается, но она скучает по тебе. Ей было бы приятно время от времени встречаться с другой женщиной.

– Передай ей, что я ее люблю.

– Ей бы от тебя самой это услышать.

– Знаю, – тихо ответила она. – Может быть, со временем.

Пока они наматывали круги по дорожке вдоль набережной, Динеш напомнил Уме, как много лет назад его мама затащила их обоих на “Звуки музыки” в лондонском Вест-Энде. Ума рассмеялась.

– Я тогда была шестнадцатилетней крутышкой, и это было последнее, чего мне хотелось. Весь день дулась.

Воспоминания о детстве были безопасной темой. Ума вспомнила, как бегом неслась покупать сингл победителя “Икс-фактора”, а Динеш поежился, вспомнив, как танцевал под “Амарилло” Питера Кэя. Она коротко расспросила его о братьях, а Динеш выразил надежду скоро познакомиться с ее мужем. Оба избегали любых дальнейших разговоров о его родителях – или о ее.

– Ну ладно, я пойду, – сказал Динеш, когда они вернулись к пирсу.

Он наклонился и коротко обнял Уму.

– Рада тебя видеть, – ответила она. – Давай постараемся не пропадать.

Она стояла и смотрела, как он бегом спускается по настилу к лодке. Он сел сзади, и издалека она едва разглядела, как он достает остатки маффина из бумажного пакета. Он всегда был сладкоежкой. Когда он был еще малышом, она кормила его шоколадным муссом, и он вопил, пока ему не позволяли вылизать тарелку дочиста. Она помахала ему, но он ее не увидел.

– Синий контейнер – для картона, – кричу я Сэму.

Тот стоит в узком переулке за задней дверью моего дома и запихивает расплющенные коробки от своих подарков в мусор.

– Ты же не всерьез думаешь, что они там действительно все сортируют? – отвечает он, вернувшись на кухню и закрыв дверь. Он взбирается на высокий табурет у островка и не слишком уверенно на нем устраивается. – В конце концов все свозят на одну и ту же свалку. Я делал об этом материал несколько лет назад.

– Как скажешь, – отвечаю я, вскинув брови. – Может, после твоего разоблачения что-то изменилось.

Он смеется.

– Ты бы удивился, как далеко простирается мое влияние.

– Во сколько ты сказал Уме прийти? – спрашиваю я.

Он смотрит на часы.

– Я думал, она уже здесь. Я сказал, чтобы она приходила прямо с утра, тогда она была бы уже тут к моменту публикации статьи. Не ожидал, что ты окажешься таким компьютерным гением.

– Почему бы тебе не написать ей?

– В смысле, эсэмэску?

– Да, в смысле эсэмэску, – отвечаю я, ополаскивая наши кофейные чашки, а потом ухожу в гостиную.

– Ты как? – спрашиваю я Дэни, вытянувшуюся на нашем новом большом угловом диване с мягкими подушками.

– Если бы не спина, я бы сейчас колесом ходила.

Я ложусь рядом и беру ее за руку.

– Ты, я и наша собственная семья, – тихо говорю я. – Можешь поверить, что через неделю в этом доме нас будет уже трое?

Она снова ерзает.

– Я, блин, надеюсь, что всего через неделю, и если Сэм не перестанет к нам таскаться, то нас будет четверо.

– Тс-с, – шикаю я. – Он скучает по Мадлен.

– Они виделись только вчера вечером.

– Он за нее переживает.

– Знаю, – отвечает Дани. – Ей повезло, что он у нее есть.

Отец Дэни, Джек, умер три года назад, и она часто его вспоминает. Он растил ее один, и ей отчаянно жаль, что он не дожил до своего первого внука.

– Ты своему написал отцу? – спрашивает она.

Я кладу голову ей на плечо.

– Может, когда ребенок уже родится. Сейчас мне не до него.

– Он может тебя удивить.

– Сомневаюсь, – отвечаю я.

Отец ушел из дома, когда мне было всего три. За прошедшие с тех пор тридцать лет я могу пересчитать все наши встречи по пальцам одной руки.

– Сэм мне куда больший отец, чем он когда-либо был.

Дэни проводит пальцами по моему загривку.

– Это не значит, что ты не можешь попробовать выстроить с ним отношения. Малышу он будет единственным дедушкой.

Я слышу Сэма в коридоре.

– Может, со временем, – отвечаю я Дэни и целую ее в щеку.

– Что тут у вас происходит? – интересуется Сэм, входя в комнату.

Он останавливается у окна.

– Что-то я не уверен, что лежание на диване можно считать подменой Мадди.

– Когда я просто курирую редакционные материалы, у меня куда больше свободы, чем когда я пишу собственные статьи.

Сэм выглядывает на Хадли-коммон.

– Через две минуты будет здесь.

Дэни толкает меня локтем в бок.

– Кто? – одними губами спрашивает она.

– Ума Джа, – шепчу я.

Дэни тут же выпрямляется и сталкивает меня с дивана.

– Ты чего?

– Доктор Джа велела мне быть активной. Не хочу, чтобы она застала меня развалившейся на диване.

Переехав ко мне полгода назад, Дэни прикрепилась к сельской амбулатории в Сент-Марнеме, до которой было всего двадцать минут пешком, и Ума Джа помогала ей благополучно пройти беременность.

– Она пришла. Я открою, – говорит Сэм и спешит в прихожую.

– Давно он ее знает? – тихо спрашивает Дэни.

– Практически с самого ее рождения. Если верить ему, Алака приносила Уму в редакцию, когда той было всего несколько недель.

– Надо думать, с отпусками по уходу за детьми тогда было так себе?

– Уж под началом Сэма точно. Через пару месяцев после рождения Умы Алака уже снова писала материалы для первых полос.