В прежней жизни я так прижимал рану на собачьей лапе и ждал, пока помощник принесет инструменты. Собака скулила, хозяин спрашивал, скоро ли закончим. Я отвечал, продолжая держать. Сейчас тоже следил за полотном под пальцами. На лицо Федьки старался смотреть пореже.

Лекарь пришел с сумкой, расспросил о потере крови. Я показал разрезанный кафтан. Вместе мы осмотрели рану, придерживая ткань по краям. Он помог уложить полотно плотнее и попросил продолжать прижимать рану. Искать поврежденный сосуд при таком свете я бы здесь не взялся. Федька дергался от каждого прикосновения, а нужного инструмента у меня все равно не было.

Когда наложили повязку, я некоторое время продолжал держать руку поверх нее. Терентий принес одеяло. Игнат укрыл Федьке ноги, потом осторожно вынул из-под него мокрую одежду. Заключенного трясло, зубами он стучал о край поданной кружки.

Я придержал ему голову. Пить дал понемногу, когда он смог отвечать связно. Лекарь остался у лавки, а я отошел к ведру и вымыл руки. На костяшках своей крови от Федькиной было не отличить. Под глазом наливалась припухлость, и открывать рот становилось больно.

Бельский привел Степана Андреевича. Дьяк сначала поговорил с лекарем, затем подошел ко мне. О переводе он распоряжений не давал. Ерофей успел застать его возле царских покоев, когда передавал Бельскому мою просьбу.

Федька следил за нами. Как только дьяк повернулся к нему, он попросил убрать караульного. Терентий отступил, ожидая приказа.

— Этот тебе руку освобождал, — сказал я. — Его оставь в покое. Кого боишься, называй.

Заключенный облизал разбитую губу. Спросил, где человек в дорожном кафтане, который вел его с крыльца. Степан ответил, что один взят, другого ищут. Федька закрыл глаза, затем позвал меня ближе.

Я подошел к лавке. Он попробовал ухватить край моего рукава здоровой рукой. Я убрал руку прежде, чем его пальцы коснулись ткани.

— Говорить можешь, я здесь.

— Опять отдадут им. Скажут, велено, и отдадут.

Он требовал обещания, что его выпустят, если назовет человека. Степан ответил, что решать будет государь. Федька отвернулся к стене, сдерживая стон. Я потрогал пальцы раненой руки и попросил согнуть. Федька послушался. На полотне проступило небольшое пятно и дальше пока не расходилось.

Я обернулся к Бельскому.

— Богдан Яковлевич, пока говорить будет, пусть прежних караульных к нему вовсе не пускают. И всякого посланного при мне проверяй.

Бельский согласился. До прихода Зюзина у двери останутся его люди, а прежнюю охрану Степан расспросит отдельно. Федька слушал, поворачивая голову от одного к другому.

— Лечить тебя буду, — сказал я ему. — Охрану слышал какую поставят. За свободу обещать нечего.

Он долго молчал. Лекарь поправил одеяло, предложил отложить расспрос. Федька сам попросил его остаться и назвал имя.

— Левонтий. У Тучина на дворе служит. Деньги от него брал.

Степан придвинул лавку, чтобы раненому было легче говорить. Подьячего посадил поодаль. Дьяк спрашивал понемногу, давая Федьке отдохнуть. Меня предупредил взглядом, когда я собрался вмешаться.

Левонтия Федька знал по перевозкам. Тот выдавал плату возчикам, иногда отправлял за припасами. Встречались возле двора и в избе, где держали сбрую. Раненый объяснил, как пройти к ней от ворот. Имени боярина при передаче денег Левонтий, по его словам, не называл.

Про Аксинью он велел сначала узнать, можно ли вывести ее за ворота. Когда это сорвалось, передал сверток для питья. Федька повторил, что после моего возвращения его торопили. Кто именно ждал исполнения, он мог только гадать.

Когда Федька заговорил о хозяине двора, Степан перебил:

— При тебе боярин Левонтию что-нибудь велел?

Раненый ответил, что при их разговорах Тучина никогда не было. Поручение он получил от Левонтия, от него же взял деньги. Дьяк велел записать, где они встречались, затем расспросил о приметах.

Я остался возле лавки, пока они дочитывали ответы. Федька спросил, узнаю ли я Левонтия. Я ответил, что по одному рассказу вряд ли. Тогда он описал еще раз длинный рубец возле уха и криво сросшийся мизинец. Заверил, что сам узнает его хоть в толпе.

Перед уходом Степан показал мне запись. Имя Тучина стояло там возле указания на двор, где служил Левонтий. Я прочел эту строку, вернул лист и попросил прислать Зюзина. Лекарь тем временем позвал меня: Федька опять жаловался, что мерзнет.

К утру у Федьки перестали стучать зубы. Он спал урывками, просыпался от боли в плече и всякий раз проверял, кто сидит рядом. Меня сменил лекарь. На повязке осталось прежнее пятно, ладонь была теплой. За ночь я столько раз трогал ему пальцы, что он начал сам протягивать руку, стоило мне встать с лавки.

Зюзин ждал в сенях. Шапку держал под мышкой, рукавом стирал снег с бороды. О переводе он узнал от посланного Бельским человека. Старший караула получил охрану от него и знал, к кому обращаться за подтверждением любого нового распоряжения.

Зюзин сам заговорил о старшем:

— У меня бы спросил, если сомневался. За четверть часа дошел бы. А он Федьку одевать велел.

Старшего держали отдельно. Он повторял, что исполнял приказ от государевых людей, и просил позвать человека, привезшего сани. Того самого, который убежал.

Мы вернулись в избу. Терентий поднялся с места у двери. Он провел здесь почти всю ночь, хотя мог уйти со сменой. Зюзин велел ему отдохнуть, проверил, кто остается вместо него. Я задержал Зюзина возле лавки.

Я попросил Зюзина самому принимать всякое новое распоряжение о Федьке. Он ответил, что при задержанном постоянно находиться не сможет. Придется снова поручать людям.

— Тогда пусть ждут тебя, если повезти куда велят. Ночью посыльный придет — тоже пусть ждут. Федьке теперь и до крыльца самому не добраться.

Зюзин посмотрел на лавку. Раненый лежал на спине, придерживая здоровой рукой край повязки.

Зюзин помолчал, затем предложил другую избу, ближе к помещению, где работали люди Степана Андреевича. Сени там можно было караулить отдельно, а слуг пускать по одному. Переносить Федьку предстояло с разрешения лекаря. До этого Зюзин сам оставался рядом.

К Степану я пошел после короткого сна. Дьяк встретил меня возле стола и указал на лавку: щеку у меня раздуло, садиться я тоже стал с осторожностью. Он спросил, как раненый. Я ответил и сразу изложил предложение Зюзина.

Степан согласился: если велят увезти Федьку, Зюзин сперва придет к нему. До их решения караульные останутся на месте. Бельского известят, куда перенесли раненого и кому поручили охранять.

О вчерашней драке Богдан Яковлевич успел доложить государю. Тот велел расспросить взятых у саней и повторил приказ беречь Федьку. Степан передал мне это прежде, чем позвал подьячего.

После этого Степан велел привести Авдотью. Ее держали отдельно от мужчин, и о вчерашнем нападении она слышала лишь обрывки. Вошла, придерживая на плечах платок, остановилась у порога. На меня старалась смотреть мимоходом.

О передаче кувшина ее расспросили коротко. Мирон сослался на людей царевичевой жены; другая дворовая женщина слышала этот разговор и подтвердила слова Авдотьи. Те, кто потом видел ее возле Аксиньи, тоже рассказали то же, что она сама.

Подьячий прочел прежнюю запись. Авдотья поправила его: Мирон велел узнать, выпила ли Аксинья, а в записи было — отдала ли питье. Потом женщина потянула платок под подбородок и замолчала.

— Так и сказал: выпила ли? — уточнил Степан.

— Так, дьяк. Я ему ответила, что возле нее все время сидеть некогда. Своих дел хватало.

Она посмотрела на меня, торопливо добавила, что к Аксинье все-таки заходила. Я попросил повторить, кто был при ней. Эти имена мы слышали прежде, и подьячий нашел нужное место среди листов.

Платы Авдотья за поручение не получала. Спрашивала лишь, куда вернуть кувшин. Мирон сказал, что заберет сам.

Степан отпустил ее. Людей, которых она назвала, расспросили; ничего, что указывало бы на сговор с Федькой, выяснить не удалось. Авдотья осталась возле лавки, придерживая ее за край.