— Едем, — сказал я.

— Серьёзно?

— Хэнк, у меня завтра из развлечений — адвокаты и федеральная прокуратура. Японец идёт вне конкурса.

До студии я добрался к восьми, успев принять душ, выпить чаю вместо кофе, потому что Уоллес имеет характер, и надеть то, что он мне выложил: тёмно-серый костюм, белая рубашка, тёмно-синий галстук без рисунка. На телевидении узор идёт волнами и раздражает глаз, это я вбил нашим людям ещё в январе, и теперь оно вернулось ко мне собственным дворецким.

На Уилшире уже стояли фургоны чужих станций. Пять штук. Через улицу, у входа в редакцию, человек восемь с камерами. Ко мне бросились репортеры, но Гвидо и Хэнк резво их подвинули обратно. Сегодня мне не нужно было дополнительного пиара, хватит и того, что произойдет в эфире.

В студии было душно и почти все готово. Декорацию переставили ночью: убрали столик с цветами, поставили два кресла углом и за ними задник с нашей плашкой HTV. Под потолком висели гроздья прожекторов, от них шёл жар, и гримёр второй раз подходил к ведущему с пуховкой.

Ведущего звали Эд Мэллори. Пятнадцать лет на радио, из тех, у кого голос на размер больше помещения, лицо приятное, даже породистое и совершенно забываемое, а в утреннем блоке он читает погоду, цены на апельсины и новости штата.

И сейчас он был мокрый.

— Мистер Миллер. — Он встал, когда я вошёл, и чуть не опрокинул кресло. — Я… для меня честь. Я хотел уточнить список вопросов…

— Нет списка.

— Простите?

— Эд, сядь. — Я сел первым. — Никакого списка. Ты спрашиваешь что хочешь, в том порядке, в каком хочешь, и если я не отвечу — это моя проблема, а не твоя. И второе: звонки в студию берем без отбора.

— А если мат?

— Отключаем сразу. Я не хочу терять лицензии.

Из-за камеры подал голос режиссёр — молодой парень с наушниками на шее.

— Мистер Миллер, мы обычно фильтруем. Девочка на коммутаторе записывает, мы выбираем три-четыре и…

— Сегодня не фильтруем.

— Но там может быть…

— Там обязательно будет. — Я поправил галстук. — Если мы отберём только приличные звонки, завтра напишут, что Миллер устроил себе представление с подставными. А если в прямом эфире меня назовут слугой Сатаны, то это уже не представление, а событие. Соединяйте подряд. Единственное: если кто-то начнёт ругаться матом — руби.

Парень посмотрел на Мэллори. Мэллори посмотрел на меня. Потом оба сдались.

— Две минуты! — крикнул кто-то.

Загорелись лампы, ведущий улыбнулся, поздоровался.

Мэллори начал хорошо — коротко, без вступлений, прямо с сути: обыск, арестованный сотрудник, статья, заявление семьи. Он даже не стал меня представлять длинно, чем сильно вырос в моих глазах.

— Мистер Миллер, вчера вы отказались говорить с прессой у входа в редакцию.

— Я не отказался, Эд. Я сказал ровно то, что считал нужным, и ушёл. Отвечать на двадцать вопросов одновременно, стоя на крыльце, — это не разговор, это базар.

— Вас обвиняют в перевозке непристойных материалов между штатами.

— Не меня. Моего сотрудника. И это первое, что я хочу сказать в этой студии.

Я повернулся прямо к камере. Красный глазок горел на второй.

— Ларри Крамер, двадцать три года, начальник отдела рассылки. Он подписал договор с лицензированной транспортной конторой на перевозку журнала, который суд штата Калифорния признал законным изданием. За эту подпись его вчера три часа держали в комнате без окон, предлагали свободу в обмен на показания против меня и обещали пять лет тюрьмы. Он не подписал ничего. Он несколько раз потребовал адвоката, и адвоката ему не дали.

— Вы вносили за него залог?

— Две тысячи пятьсот долларов, спал он дома.

— А само обвинение?

— Само обвинение рассыпется, и я скажу почему, потому что это несложно. Закон запрещает сдавать непристойные материалы общественному перевозчику. Общественный перевозчик — это тот, кто возит за плату для всех. Наши журналы в основном возят наши собственные машины с нашими водителями. Это частная перевозка, и федеральной статьи в ней нет. — Я развёл руками. — Я не юрист, Эд. Но я умею читать, и в законе написано именно это.

Мэллори заглянул в карточку и чуть помедлил, и я понял, что сейчас будет семья.

— Вчера вечером все три сети показали заявление ваших родителей. Ваша мать сказала, что отрекается от вас.

Я помолчал. Секунды три, не больше, но помолчал — потому что если ответить сразу, выйдет заготовка.

— Да. Я смотрел.

— Что вы на это скажете?

— Скажу одну важную вещь. — Я положил руки на подлокотники. — Моя мать имеет полное право говорить обо мне что считает нужным. Она верующая христианка, она растила двоих сыновей, у неё болен муж, и она вышла на своё крыльцо и сказала то, во что верит. Я не собираюсь с ней публично спорить. Это было бы и бесполезно, и подло.

— Но?

— Но я от своей семьи не отрекался. И не отрекаюсь. — Я посмотрел в камеру. — Я продолжу помогать им материально, как помогал. Деньги будут приходить так же и столько же, а если понадобится больше — будет больше. Мать сказала, что вернёт каждый цент. Она ничего не будет возвращать, потому что я ничего не приму, и это, пожалуй, единственный вопрос, в котором я ей не уступлю.

Мэллори молчал. Он не понимал, куда это идёт, и правильно не понимал.

— И ещё одно. Билли! Если ты это смотришь, то знай. Если захочешь переехать в Калифорнию — приезжай. Я тебя устрою. Не в журнал — если захочешь, в типографию, в редакцию Херст Корп., куда угодно, где люди работают руками и получают за это деньги. Жильё найду, на ноги поставлю, остальное будет зависеть от тебя. Захочешь пойти учиться? И это можно будет устроить. Это не предложение из милости, это предложение будущего. И оно не кончается, можешь приехать через год, через два…

— Переходим к звонкам, — сказал Мэллори и промокнул лоб платком. — Напоминаю: сегодня мы ставим в эфир всё, что приходит на коммутатор. Но прошу держать себя в руках! Первый звонок.

В динамике щёлкнуло, и оттуда пошёл тот самый жестяной, сдавленный голос, как из консервной банки, какой даёт телефонная линия в эфире.

— Мистер Миллер? Это Дороти, из Глендейла.

— Доброе утро, Дороти.

— Я, значит… — Пауза. — Я хочу сказать, что я с вашей матерью совершенно согласна. Я преподаю в воскресной школе двадцать два года.

— Понимаю.

— Но я должна сказать ещё одну вещь. — Голос у Дороти стал ниже. — Я у вас читаю. Статьи в вашем журнале про фэт-фермы. Это лучшее, что у вас было! Остро, актуально, я слышала, что полиция начала расследование по вашему материалу. Это так?

Новость прошла мимо меня, но я согласно кивнул:

— Да, посмотрим, чем все это закончится. Если надо будет, продолжим эту тяжелую тему. Девочек не должны калечить в этих заведениях.

— Полностью с вами согласна. Я просто вырезаю обложку и центральный разговорот Ловеласа, а ваши статьи, рассказы, храню.

В студии стало очень тихо.

— Дороти, вы полностью в своем праве! Спасибо, что читаете нас.

Мэллори наконец выдохнул и вопросительно на меня посмотрел.

— Следующий звонок?

— Давайте

— Мистер Миллер, Гарольд Пайк, Инглвуд. У меня мастерская, я делаю надгробия.

Ничего себе… Похоронные услуги в эфире.

— Слушаю, Гарольд.

— Я предлагаю вам памятник. — Голос был деловой до святости. — Мрамор, два на полтора, работа моя. Со скидкой сорок процентов, потому что про вас сейчас все говорят, и мне нужна реклама.

— Гарольд, мне двадцать два года…

— Так это и хорошо! — обрадовался Гарольд. — Поставите заранее, посмотрите, как получилось. Люди обычно не успевают оценить.

— Логика безупречная, — засмеялся я. — Пришлите эскиз. Если понравится — поставлю в саду как скульптуру и напишу, что это современное искусство.

— Я пришлю!

— Следующий.

— Это Фрэнк Делани. — Голос был другой: немолодой и злой. — Гуадалканал, первая дивизия, сорок второй — сорок третий. Капрал.

— Здравствуйте, Фрэнк. Какой у вас вопрос?