— Мистер Миллер, мне ваш журнал не нравится. Я его один раз посмотрел, это разврат, и я его жене не покажу.

— Имеете право.

— Имею. — Он вдруг повысил голос. — Но я на тех островах воевал не для того, чтобы за его перевозку сажали в тюрьму. У нас что настоящих преступников мало? Мне ваш журнал не нравится, а эти, которые все устроили — не нравятся сильнее.

Я помолчал.

— Капрал, — сказал я. — Вот это я хотел бы напечатать. Дословно, с вашей фамилией, если позволите. Потому что когда за свободу печати вступается тот, кому печать нравится, — это реклама. А когда вступается тот, кому она не нравится, — это уже запрос на новый закон.

— Печатайте, — сказал он и бросил трубку.

— Следующий звонок.

— Здрасьте. — Голос ломался. — Это Уолтер, я из Торранса, учусь в колледже. Я хотел спросить, вам в журнал люди нужны? Я фотографирую.

— Нужны, Уолтер. Присылайте свои образцы, если у вас хорошая рука, чувство кадра, с вами свяжутся! Но вы должны быть совершеннолетним.

— Правда?

— Правда.

— Следующий.

— Миссис Эвелин Старк, Пасадина. — Голос был сухой и твёрдый. — Я мать четверых. Я хочу вам сказать, что ваша мать сделала очень тяжёлую вещь и сделала её правильно. И мне совершенно не смешно слушать, как вы тут шутите или продолжаете совращать в ваше дьявольское болото молодых людей.

Мэллори посмотрел на меня. Я кивнул ему, мол всё нормально.

— У вас есть какой-то вопрос?

— Да. Как вам спится по ночам?

Я вспомнил наш ночной гротик с зайками, даже слегка покраснел.

— Очень крепко. Следующий звонок.

— Мистер Миллер, вы меня не знаете, но я вас разоблачу.

— Давайте. Только представьтесь.

— Не буду! Ваш журнал — операция Советов. — Голос был быстрый, захлёбывающийся, из тех, что всё уже для себя решили. — Я не сумасшедший, я инженер. Я сопоставил даты. Сначала у них в Москве говорят про разложение Запада, потом вы издаёте это. Вы ездили в Москву? Ездили. Пишут, что вас там принимал глава государства, Берия. И там он вам выдал инструкции! Моральное разложение американского мужчины — это их план, и вы в нём первый номер.

— Сэр, — сказал я, — как вас все-таки зовут?

— Это неважно.

— Важно, потому что я хочу вас процитировать в журнале. — Я подался к микрофону. — Ваша версия: Москва разлагает Америку красивыми девушками. Так?

— Именно!

— Американские девушки раздевались на обложки календарей и до меня. Про пин ап тоже помните? Морального Армагеддона не случилось?

— Это другое!

— Про Берию отвечу отдельно — я выпрямился. — Да, в Москве был официальный приём с участием советского руководства. Там было человек двадцать: наша делегация, их министры, переводчики, двое с блокнотами и один, который записывал всё подряд, включая, подозреваю, кто сколько съел.

— Вот! Значит, было!

— Было. А теперь скажите мне как инженер: вы когда-нибудь получали секретные инструкции в комнате, где двадцать человек и стенографист?

Он не ответил.

— Я вам больше скажу, сэр. Там даже тост произнести было страшно.

Глава 6

Мэллори поднял руку, пошла отбивка, и красный глазок погас.

В студии зашумели. Режиссер снял наушники и сказал в пустоту: «Коммутатор лежит, девочки не справляются, там больше сотни звонков». Мэллори потянулся к стакану воды и выпил его весь.

Я встал и сразу почувствовал, что рубашка на мне мокрая насквозь. Не влажная — мокрая, от воротника до поясницы, и пиджак придётся отдавать Уоллесу для химчистки.

Я вышел в коридор, стянул галстук и подумал, что утром таскал восьмидесятифунтовый железный овал, бил по трём макиварам и ходил кругами с кувшинами песка в пальцах, — и что всё это, вместе взятое, было легче.

Хэнк ждал у лифта.

— Ну как? — спросил он.

— Нормально, — сказал я.

Он посмотрел на меня с уважением. У нас с ним это теперь высшая похвала, и он знал, что я знаю.

— Вроде угроз не было, как прошлый раз…

— Ага, тогда меня вообще пообещали убить

— Зря ты, босс, с ФБР поссорился. Полицейские жопу не поднимут искать этих звонивших. Надо капо подключать!

— Не надо мафии. С ними только свяжись, потом доить будут.

* * *

В офисе Ловеласа было тихо, и тишина эта мне не понравилась.

Люди работали. Машинки стучали, в ньюс-руме Синклер что-то вычёркивал красным, в коридоре двое волокли стеллаж на место того, который вчера разобрали агенты. Но в каждом лице, которое поворачивалось ко мне от стола, было одно и то же выражение, какое бывает у пассажиров, когда самолёт качнуло и стюардесса пошла в кабину к пилотам.

Долли встала навстречу с папкой и не сказала ни слова, а только подняла брови. Мол, известно что-то? Я покачал головой. Две секретарши из приёмной сделали вид, что заняты, и это у них вышло хуже обычного.

Аарон пришёл через двадцать минут, в том же костюме, в котором был вчера, и с тем же портфелем. По лицу было видно, что спал он часа четыре, даже не побрился. Это пугало.

Я пересказал ему звонок. Подробно, в порядке реплик, включая паузы: «я бы хотел всё уладить побыстрее и без газетной шумихи», «вы получили моё послание», девятое мая, «Гринфилд», первый удар в десять, Хьюз на том же поле, вопрос про советский орден и так далее.

Аарон слушал, не перебивая, и к середине перестал смотреть на меня, а смотрел в стол.

Когда я закончил, он откинулся на спинку и развёл руками.

— Я не знаю, Кит, что тут делать.

Это была первая фраза за семь месяцев, которую я от него не ожидал услышать вообще никогда.

— Совсем?

— По законам все понятно — Он снял очки. — В суде мы отобьёмся. Юрисдикция дырявая, по непристойности у нас одиннадцать решений, у Крамера в протоколе Макнэбб и Тэтчер, экспертиза будет идти год, завалим встречными, и федеральный судья на третьей неделе спросит прокуратуру, зачем она тратит его время. Это я беру на себя и за это отвечаю.

— А чего не знаешь?

— А что делать с тем, что суд тут вообще ни при чём. — Он протёр стёкла и надел очки обратно. — Кит, они не судиться с тобой собираются. Они собираются тебя кошмарить, и у них для этого есть вечность.

— Конкретно давай.

— Конкретно вот. — Он начал загибать пальцы, и делал это медленнее, чем обычно. — Первое: тиражи. Каждую новую партию можно задерживать до выяснения. Не арестовывать — задерживать. Два дня тут, три дня там, и журнал приходит в киоск, когда его уже никто не ждёт. Через четыре месяца оптовики откажутся сами, без всякого суда, потому что им проще взять «Тру».

— Второе?

— Второе хуже. Слияние. — Он положил ладонь на стол. — Ты хочешь выкупить долю Хьюза через новую компанию и провести слияние с принудительным выкупом. Это процедура, в которой участвует куча народу: банки, андеррайтер, регистратор, Комиссия по ценным бумагам. И сейчас в твоей документации появляется строка, которой там вчера не было: эмитент находится под федеральным расследованием.

— И никто не полезет.

— Ни один банкир в это не полезет, Кит, пока с Гувером не урегулировано. — Аарон посмотрел на меня поверх очков. — Не потому, что они трусы. А потому, что они продают бумаги своим клиентам, а клиентам нельзя продать бумагу с таким абзацем в проспекте. Это не вопрос смелости, это вопрос подписи, юридических рисков.

— Третье есть?

— Третье — лицензии. У тебя пять телестанций при пределе в пять, и ты собираешься расширять сеть. Любая заявка в Комиссию по связи рассматривается с учётом, как они это называют, характера заявителя. Один звонок — и твои заявки будут лежать без движения три года, и ни один суд тебе не поможет, потому что формально их никто не отклонил.

Я подошёл к окну. Через бульвар, на той стороне, горела вывеска «Штейн, Миллер и партнёры».

— Кстати, банкиры, — сказал я.