Дик стоял у камина и разливал виски по стаканам. Перехватил мой взгляд, поставил бутылку, подошел.

— Отпустил их до утра, — сказал он вполголоса. — Всех. Эббота, Марту, кухарку, садовника. Сказал, что у меня научный семинар с коллегами и мы будем спорить про квантовую механику до полуночи. Им было скучно ещё до того, как я закончил фразу.

— Хитро.

— Голди вернётся в воскресенье. А Эббот докладывает её матери каждую неделю. Я думаю, у него в кармане сюртука лежит прямая линия до Ньюпорта.

Я засмеялся. Дик протянул мне стакан.

— Знакомься.

Друзей с физфака было двое. Первый — невысокий, плотный, кудрявый, с чёрными живыми глазами, в мятом твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях и в галстуке, который, судя по виду, завязывали в темноте. Говорил он громко и быстро, с таким бруклинским выговором, будто жевал гравий.

— Арни Шапиро, — сказал он, хватая мою руку обеими своими. — Теоретическая физика. Вы тот самый Миллер? Ловелас? Мой брат в Бруклине на вас молится. Говорит, вы единственный, кто печатает статьи, которые можно читать, а картинки, на которые можно смотреть.

Второй был его противоположностью. Высокий, светловолосый, с короткой стрижкой ёжиком, широкоплечий, с загорелым лицом и обветренными губами, в синем блейзере с золотыми пуговицами и в гарвардском галстуке.

— Тедди Лоуэлл, — сказал он, и пожатие у него как у промышленного пресса. — Экспериментальная физика. И гребля. Рад знакомству.

— Тедди у нас из тех самых Лоуэллов, — сообщил Арни. — Которые разговаривают только с Кэботами, а Кэботы только с Богом. Но он нормальный. Я проверял.

Девушек было пять.

Пегги я узнал сразу. Розовой кофточки на ней уже не было, вместо неё голубое платье в мелкий белый горошек, с вырезом лодочкой, и вырез этот был для неё явно маловат. Ямочки на месте. Она взглянула на Дика, Дик на неё, и оба тут же отвели глаза. Она тут останется на ночь. Ясно.

Рядом с ней — та самая рыженькая в очках, с веснушками. Звали её Нора. На ней была клетчатая юбка и белая блузка, и она немедленно сообщила мне, что прочитала все мои номера, но только статьи, честно-честно. Все очень стыдно, но все очень интересно.

Третья — пухленькая, черноволосая, с хвостом, в белой блузке с воротничком и тёмной юбке, серьёзная, с густыми бровями. Рут. Она набивала карточки по вечерам, а днём училась в Рэдклиффе на химии и смотрела на всех так, будто записывала в протокол.

Четвёртая — маленькая, тоже как и Рут, кругленькая, как булочка, с короткими пепельными кудряшками, хохотушка. Бетти. Её смех был слышен везде и постоянно. «Ловелас» она не читала и читать не собиралась. Не её уровень.

А пятая…

Пятая стояла у рояля, отдельно от всех, перебирала пластинки возле проигрывателя. Я посмотрел на неё и забыл обо всем на свете.

Она была высокая, почти с меня ростом, тонкая в талии, длинноногая. Но дело было не в фигуре. Дело было в лице.

Оно у неё было неправильное. Все пропорции, которые сейчас рисуют на рекламных плакатах и которые потом будут называть красотой, были у неё чуть-чуть сдвинуты, и от этого лицо казалось не совсем человеческим.Глаза миндалевидные, светло-серые, почти прозрачные. Посажены они так широко, что казалось, будто она смотрит на тебя и одновременно куда-то вбок, за тебя. Нос тонкий, прямой, маленький. А под ним — губы. Огромные, пухлые, будто чуть припухшие от поцелуя, накрашенные бледно-розовой помадой. Скулы высокие и острые. Тёмно-русые волосы коротко острижены, как у мальчишки, под пикси, и открывали уши — крупные, чуть заострённые сверху. Как у эльфа из книжек Толкина, которые, вот незадача, никто ещё в Америке толком не читал.

Она выглядела так, будто её собрали на другой планете по описанию земной женщины, которое передали по плохой радиосвязи. И собрали лучше оригинала.

А ниже лица всё было очень даже земное. Чёрный свитер в обтяжку, с квадратным вырезом, и под ним грудь, которая в этот чёрный свитер не очень помещалась. Узкая клетчатая юбка, короткая, выше колена на добрую ладонь. Чёрные чулки, чёрные туфли-лодочки.

Остальные четыре девушки посматривали на неё искоса. Стоило ей отложить пластинки и подойти знакомиться, как Нора поджала губы, Рут нахмурила густые брови. Даже Бетти перестала хихикать. Пегги что-то шепнула Норе, и та кивнула.

— Это Уитни, — сказал Дик чуть смущённо. — Подруга Пегги. Она… эээ… позирует в художественной школе при музее. В Бостоне.

— Обнажённая натура, — уточнила девушка. Голос у неё был низкий, с хрипотцой. — Восемь часов в день на подиуме, неподвижно, пока сорок студентов рисуют мою задницу и сиськи карандашом.

Арни уставился на Уитни с открытым ртом. Тедди покраснел до ушей, что на его загорелом лице выглядело особенно эффектно.

Девушка подошла вплотную ко мне, остановилась в двух шагах. Посмотрела в лицо своими нечеловеческими глазами. Потом вдруг широко улыбнулась, и вся её инопланетность разом стала живой, смешливой.

— Ой! А я тебя знаю. Ты издатель «Ловеласа». Кит Миллер.

— Он самый.

— Обожаю твой журнал. — Она отвернулась, подошла к столу, вытащила бутылку из серебряного ведёрка. — У нас в мастерской его передают из рук в руки. Преподаватели конфискуют, а потом сами читают в учительской.

Она содрала фольгу, раскрутила проволоку, упёрлась пальцем в пробку. Пробка выстрелила в потолок, Бетти взвизгнула. Уитни ловко поймала пену бокалом, налила два, вернулась и протянула мне один.

— Мы обязательно должны выпить за этот потрясающий журнал. Согласен?

— Только на брудершафт, — ответил я.

Уитни подняла бровь.

— Это как?

— Старый немецкий обычай. Переплетаем руки, вот так, и пьём каждый из своего бокала до дна. А потом — обязательный поцелуй. В губы.

В гостиной стало так тихо, что было слышно, как тикают часы в углу. Дик замер с бутылкой виски в руке. Пегги прикрыла рот ладонью, Арни тихо сказал «ну и ну».

Уитни смотрела на меня секунды три. Потом пожала плечами.

— Немцы знают толк в обычаях.

Она продела руку под мою. Мы выпили. Шампанское было холодное, колючее, и я пил, глядя ей в глаза поверх края бокала, а она смотрела на меня.

Потом она вынула бокал у меня из пальцев, поставила оба на рояль и шагнула вплотную.

Губы у неё оказались ещё мягче, чем выглядели. Тёплые, полные, со вкусом шампанского и холодной мятной помады. Сначала она поцеловала меня осторожно, едва касаясь, будто проверяла, тот ли я на вкус, что и на вид. Потом приоткрыла губы. Её ладонь скользнула мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, и она прижалась ко мне всем телом, грудью в тугом чёрном свитере, бедром, и я почувствовал сквозь тонкую шерсть, как колотится у неё сердце. Быстро, совсем не по-инопланетному. Кончик её языка коснулся моего. Я обнял её за талию, и под моей ладонью её спина выгнулась, как у кошки.

Где-то далеко, на другом конце света, Бетти уронила вилку. Арни сказал «ну и ну» ещё раз.

Мы не обращали внимания, целовались так, как будто сейчас наступит конец света.

Наконец, Уитни оторвалась от меня. Её грудь ходила ходуном, но голос был абсолютно спокойный:

— Вот ты какой Кристофер Миллер… И какие же девушки тебе нравятся? Блондинки, брюнетки, рыжие?

— Мне нравятся новые!

Уитни засмеялась и снова потянулась за шампанским. А я поймал себя на том, что смотрю поверх её плеча на часы в углу. Без четверти восемь, четверг. В субботу в десять утра Гувер ждёт меня на первой лунке «Гринфилда». А в соседнем с его номером будет сидеть в темноте Майк в своих дорогих туфлях.

Новое мне действительно нравилось. Лишь бы это не заканчивалось электрическим стулом.

Конец 9 тома. Начало 10-го уже на Автор Тудей.