Глава 2

Из кабинета мы вышли ни с чем.

Прескотт так и не ответила. Ни на доводы Аарона, ни на мою ремарку про звонок высокопоставленных людей — а я, честно говоря, именно на неё и рассчитывал. Посмотрела, подумала и сказала, что ей нужно время и что она перезвонит.

Прокурор, который завёл бы это дело сам, по собственному убеждению, не говорит «перезвоню». Он отвечает сразу: нет, обвинение останется, идите в суд.

А «я перезвоню» означает одно: ей надо посоветоваться с теми, кто принёс ей папку. Узнать, насколько серьёзно наверху готовы за это держаться, если защита начнёт выкладывать на стол одиннадцать решений и поливать власть из всех «шлангов» Херст корп…

То есть Хелен Прескотт — не автор. Она исполнитель. Умный, аккуратный, опасный — но исполнитель.

Это было хорошо. Это означало, что бить надо не в неё.

В коридоре Аарон дошел до ближайшего таксофона на стене, позвонил в контору. Быстро черкнул в записной книжке что-то.

— Секретарь нашла, где Ларри.

Я не сразу понял.

— Прескотт же сказала….

— В этом деле прокурор и судья не решают вопросы залога.

— А кто решает?

— Федеральный комиссар. И он тут, на Норт-Спринг-стрит

После расспросов, выяснилось, что в американской юридической системе есть еще одна странная должность. Появилась она в 18-м веке, когда конгресс разрешил федеральным судьям назначать себе помощников из «благоразумных людей, сведущих в законах». Срок службы — четыре года, но снять его суд может в любой день. Никакой несменяемости, никакой пожизненности, никакого иммунитета. По сравнению с федеральным судьёй — техническая персона. Но именно он занимается залогами по делам Бюро. А еще удостоверяет личность, объявляет обвинение и права, фиксирует время.

* * *

Комиссар Хоумер Тэтчер принял нас почти сразу.

Ему было сильно за семьдесят. Практикующий адвокат, служит федеральным комиссаром уже десятый год. Хоумер, по его собственным словам, собирался на званный ужин, поэтому был в смокинге с бабочкой. Никакой мантии, парика…

Слышал он неважно и этого не скрывал. Наоборот, сразу предупредил, что просит говорить в правое ухо и не бормотать, потому что стенографистки у него тут нет, протокол он пишет сам и записывает то, что услышал, а не то, что имелось в виду.

Комната была маленькая, на четвёртом этаже: стол, три стула, американский флаг на палке в углу. Из мебели главным был сейф.

Ларри привёл помощник маршала.

Я его почти не узнал. За четыре часа у него осунулось лицо, набрякли веки — не как у взрослого человека после тяжёлого дня, а как у студента после третьей бессонной ночи перед экзаменом. Рубашка выпущена, галстука нет: его, как выяснилось потом, забрали. Руки он держал перед собой, хотя наручники уже снял маршал, и это было хуже всего — он так и не сообразил их опустить.

Увидел меня, и у него дёрнулся кадык.

Процедура заняла двадцать две минуты, и весь первый круг Аарон шёпотом объяснял мне, что происходит, потому что я, по его словам, имел на лице выражение человека, готового встать и начать говорить. А точнее ругаться матом.

Так вот.

Раз комиссар не судья, то он не решает, виновен Ларри или нет, и вопрос о вине на этом заседании не ставится вообще. У комиссара три задачи: удостоверить, что перед ним тот самый человек, который указан в протоколе; объявить ему обвинение и его права; назначить залог. Признания вины по тяжкому обвинению он не принимает — не его уровень. Предварительное слушание назначается отдельно, и уже на нём проверяют, есть ли вообще основания для дела.

Залог в федеральном суде — не наказание и не оценка тяжести содеянного. У него одна функция: обеспечить, чтобы обвиняемый не исчез. Поэтому обсуждают не журнал и не непристойность, а совсем другое: есть ли у обвиняемого семья, работа, сколько лет он живёт в этом городе, не пытался ли бежать ранее.

Тэтчер прочёл бумагу из Бюро вслух, медленно, поглядывая на парня, после чего спросил Ларри, понятно ли ему, в чём его обвиняют.

Ларри сказал, что да.

Комиссар объявил ему право на защитника и спросил, есть ли у него защитник.

И вот тут Ларри впервые разогнулся. Сказал, что адвокат у него есть, что его зовут Аарон Штейн, и что он требовал его два часа подряд, начиная с того момента, как его сюда привезли.

— Мистер Хенсен! — Тэтчер набросился на молодого помощника Прескотт, который пришел представлять дело от прокуратуры — Это непозволительно!

Тот начал мямлить, что обвиняемому была предоставлена возможность дать добровольные пояснения, что главную роль тут играют сотрудники Бюро, вопросы задавали они.

— Ну и где наши доблестные агенты? Куда пропали? — желчно поинтересовался комиссар. Помощник не знал.

Тогда Хоумер спросил у Ларри, сколько длились пояснения. Ларри сказал: около двух часов. Спросил, просил ли он прекратить и дождаться адвоката. Ларри сказал: восемь или девять раз, он сбился. Спросил, дали ли позвонить. Ларри сказал: нет.

Тэтчер записал.

Потом посмотрел на помощника прокурора и сообщил, что в его протоколе теперь стоит время задержания — семнадцать двадцать, время доставления — двадцать десять, и отметка о том, что в течение этого промежутка обвиняемый требовал защитника и защитника не получил. И что если из этого промежутка в дело попадут какие-либо объяснения обвиняемого, их судьбу определит федеральный судья, а он, комиссар Тэтчер, свою работу сделал и умывает руки.

Больше к этой теме никто не возвращался.

Прокуратура запросила залог в пять тысяч.

Аарон возразил. Обвиняемому двадцать три года, он родился и вырос в Калифорнии, учится в университете, работает на одном месте с первого дня существования издательства, штат покидал только по службе и в отпуск, судимостей нет, оснований скрываться нет.

Тэтчер спросил, какое у обвиняемого жалованье. Ларри сказал — шестьсот долларов в месяц. И тут все с удивлением посмотрели на меня. Дескать, а не до хрена ли ты платишь такому молодому сотруднику? Спросили, есть ли имущество. Ларри подумал и сказал, что у него есть старый автомобиль. Копит на новый.

Комиссар назначил две тысячи пятьсот и я тут же выписал чек. Я бы и пять кусков без проблем оплатил, лишь бы Ларри не сидел в тюряге. Нечего там делать.

Тэтчер позвонил в банк, акцептовал мой чек и выдал расписку. Ларри подписал обязательство о явке. Предварительное слушание — одиннадцатого мая, десять утра.

Потом комиссар надел бабочку, пожелал всем доброго вечера и уехал на свой званый ужин.

Из всех, с кем я имел дело за этот день, он один вёл себя правильно и профессионально.

* * *

На улице смеркалось.

Ларри закурил с четвёртой попытки — спички ломались.

— Откатали тебя? — поинтересовался я, кивая на синие подушечки пальцев

— Что? Ах, да, сняли отпечатки. Спасибо, что выручил с залогом. Я бы и сам оплатил, деньги есть.

— Ерунда. А фотографии сделали?

— Ага, лицо и профиль, с дощечкой с номером. Запомнил его на всю жизнь.

В машину сели втроем и поехали обратно на Уилшир.

Радиотелефон я поставил в феврале и с тех пор пользовался им дважды: слышно так, будто абонент кричит из колодца. Сегодня аппарат отработал своё за весь год.

Первой пробилась Эстер. Говорила быстро и не слишком вежливо.

— Кит! Что, черт возьми, происходит? Ты опять на всех телеканалах! Что с Ларри⁈

— Уже выпустили под залог, едет со мной рядом.

Я ей все объяснил, сказал, что первый наскок мы выдержали, но будут новые. Открывай огонь из всех стволов.

— Хью уже собирает редакторов. Я обзвоню колумнистов. Нужна картинка для ТВ. Что мы можем дать?

— Все, что угодно и пожестче. Старые кадры со мной из суда в январе, здание тюрьмы в LA, ку-клукс-клановцев возле офиса Ловеласа, гоните больше жути.

— Ладно, сделаем.