Потом была Полли. Она держалась прекрасно, задала три точных вопроса по существу и предложила два разумных решения. Одно из них — поселить Ларри у нас, чтобы он был на глазах. Я согласился.

Дальше позвонила Китти, и она вымотала мне больше всех нервов. Не из-за Ларри — хотя из-за него тоже, но главным образом потому, что опасалась ареста тиражей. Не пора ли тормозить поставки и прятать все? Я сказал, что ни в коем случае. Не бывает плохого пиара кроме некролога, заказывайте допечатки. Как пить дать, на этой информационной волне, поднимем лишние полмиллиона.

Не обошлось и без Мардж. Она взяла на себя рекламодателей. Обзванивала их, успокаивала, мотивировала. И похоже вполне справлялась. Никто не снял ни одного объявления или ролика.

— Ты умничка! — похвалил я ее — Заслужила премию!

— Кит, ты мне ее выписывать будешь из тюрьмы?

— До этого не дойдет.

Женское царство. Четыре женщины за двадцать минут, у каждой свои эмоции, ни одна не сказала ничего глупого, и всем четырём нужно было от меня одно и то же — чтобы мужчина на другом конце провода звучал так, будто всё под контролем.

А потом оператор соединил меня с Хью, и я впервые за вечер выдохнул.

Хефнер был безмятежен, как человек, которого разбудили сообщением, что началась мировая война, и который, выслушав, спросил только, какая именно по счету.

Он уже всё сделал. Пока я мотался по федеральным кабинетам, Хефнер собрал на телефонное совещание главных редакторов всех газет холдинга и в трёх пунктах объяснил им политику партии. Завтрашние передовицы идут не про «Ловелас». Они идут про свободу печати. Про то, что федеральное правительство явилось с ордером в редакцию американского журнала из-за рассказов Эдгара По и Мопассана. Про то, что в стране, которая воевала с цензурой, агенты выносят из редакций фотоархивы. Про гестаповские методы ФБР — это его формулировка, и, надо сказать была убойная. Не хватало только фотоколлажа, где Гувер в черной форме и усиками а-ля Гитлер.

Передовица в каждой газете холдинга, одна мысль разными словами. Призыв к читателям: звоните своему сенатору, пишите своему конгрессмену, это не про журнал, это про вас. Сегодня они пришли к нам и вы промолчали. Завтра они придут к вам. И за вас некому будет вступиться. Плюс вечерний эфир на HTV. И вишенкой на торте он уже договаривается о двух колонках в чужих изданиях, потому что когда за свободу печати вступается только пострадавший — это защита, а когда вступаются конкуренты — это уже общественное движение.

— Отличная работа, Хью! — признался я — Визу в Союз тебе уже дали?

— Вчера проштамповали загран — тяжело вздохнул Хефнер — Летим послезавтра. Так что всю движуху подхватит Эстер.

— Хью, если отобьемся и все выгорит со слиянием, со следующего года буду платить бонусы по итогам в проценте от чистой прибыли.

— Это было бы кстати. Я решил осесть в Нью-Йорке, купить тут дом.

— Вполне сможешь.

* * *

Поужинать мы остановились в «Пасифик дайнинг кар» — потому что тут были самые приличные бургеры из всех в городе.

Аарон был бодр до неприличия. Вот человек прямо в своей стихии. Дай ему возможность, он поселится жить в суде…

Он заказал чизбургер, фри, салат и две пинты пива. Я спросил, как он это делает после восьми часов на ногах.

— Мне шестьдесят четыре, — ответил он, подбирая булкой соус. — Я похоронил двух партнёров. Человек, который перестаёт ужинать из-за обыска, живёт ровно до второго обыска.

Ларри подвинул к себе тарелку, поковырял бургер и съел две соломинки картошки.

— Рассказывай, — сказал я. — Теперь можно.

— С какого места?

— Когда привезли, куда, как кололи…

Он отложил приборы.

— Третий этаж. Без окон. Стол, две лампы, три стула, и один стул отдельно, к стене, — на него повесили пиджак. Их было двое, не те, что вели обыск. Один всё время сидел, второй ходил за спиной.

— Сочувствующий и молчащий?

— Откуда ты знаешь?

— Это стандарт, — сказал Аарон, не поднимая головы от тарелки. — Так работают с восемнадцатого века. Один даёт надежду, второй её забирает. О чём спрашивали?

— О четырёх вещах. По кругу, часа два с половиной. — Ларри начал загибать пальцы, и получалось у него плохо, пальцы не слушались. — Кто велел подписать договор с перевозчиком. Говорили ли на совещаниях, что так можно обойти почту. Присутствовал ли при этих разговорах Миллер. И постоянно, чаще всего: просто подтвердите, что подпись на документе ваша. Они много чего изъяли — накладные и прочее. Внутри штата их не интересовало, только оба побережья.

Аарон положил вилку.

— И что ты ответил про подпись?

— Что не буду отвечать без адвоката.

— Ларри. — Аарон снял очки. — Ты понимаешь, что ты сделал?

— Что я ничего не сделал?

— Ты сделал больше, чем я за четыре часа беготни. — Он протёр стёкла салфеткой. — Подпись устанавливается либо признанием, либо экспертизой. Признание — бесплатно и мгновенно. Экспертиза — это полмесяца, деньги, свой специалист и возможность оспорить чужое заключение. Ты только что отправил федеральную прокуратуру в экспертизу. И поверь старому человеку: экспертиза почерка — такая дрянь, что на ней дела рассыпаются чаще, чем ты думаешь.

— Я не знал.

— Не знал, а сделал. — Аарон надел очки. — Это называется инстинкт. Дальше.

— Дальше они начали про сроки. — Ларри посмотрел в стакан с водой. — Сказали, что по статье пять лет. Что сидеть я буду на Терминал-Айленде. Что это полчаса от моего дома и что оттуда видно порт. Что я буду смотреть на этот порт до пятьдесят восьмого года. А Миллер отскочит как зимой и будет забавляться с зайками на своей яхте.

— У меня нет яхты

— Я знаю. А они нет.

— Про Терминал-Айленд они соврали, — сказал Аарон. — Место назначает Бюро тюрем, а не агенты, и по такой статье при первой судимости туда не отправляют. Но деталь выбрана хорошо, тут им надо отдать должное: они назвали место, которое ты можешь себе представить. Абстрактная тюрьма не страшная. Страшная — та, до которой полчаса на автобусе.

— А потом сделали предложение.

— Какое? — спросил я.

Ларри наконец поднял голову.

— Называешь, чьё распоряжение исполнял. Подписываешь под протокол признание. С аудиозаписью. И сегодня же вечером едешь домой. Без залога, без суда, без тюрьмы. Свидетелем, не обвиняемым.

Аарон выругался.

— Они не могут этого обещать.

— Как не могут? Они федеральные агенты.

— Именно поэтому и не могут. — Аарон отодвинул тарелку, и это было серьёзнее, чем если бы он повысил голос. — Переводить человека из обвиняемых в свидетели вправе один человек в этом округе — федеральный прокурор. Делается это письменно, с санкции министерства, и называется иммунитетом от преследования. Агент такого не даёт и дать не может. У него нет полномочий. У него есть только рот для бла-бла-бла.

— То есть они…

— То есть, подпиши ты эту бумагу, ты бы к утру оказался и свидетелем, и обвиняемым одновременно. Два в одном. Твоё объяснение пошло бы в дело против Кита и против тебя самого. А они бы потом развели руками и сказали, ну вот так решил прокурор.

Ларри посидел молча. Потом взял нож и впервые за вечер отрезал кусок мяса.

— А ещё, — добавил Аарон, — два часа, в комнате без окон, с обещанием освобождения за показания, — это ровно та картина, по которой Верховный суд девять лет назад отменил приговор в деле Эшкрафта. У них там дословно написано: обстановка, по своей природе принуждающая. А комиссар Тэтчер нам сегодня бесплатно вписал в протокол время задержания и время доставления.

— Это важно?

— Это, Ларри, твой билет. — Аарон вернулся к картошке. — Доктрина Макнэбба, десять лет ей. Всё, что человек сказал в период неоправданной задержки доставления к комиссару, федеральный судья выбрасывает из дела. Так что тебе не стоило столь сильно нервничать. Да и нам всем тоже.

Глава 3