После объяснений Аарона, Ларри ожил, быстро добил свой бургер. Я заказал еще по пиву, оно в ресторане оказалось весьма неплохим. Вторую кружку парень выпил почти залпом. Я даже не успел сказать тост «за свободу».

Ларри положил приборы, вытер руки салфеткой и сказал совсем не то, чего я ждал.

— Кит. Спасибо!

— За что?

— За Дженет.

Я не сразу понял, о чём он.

— За лекцию, — сказал Ларри. — Февральскую. Про одиночество. Помнишь? Ты мне тогда налил виски и сорок минут объяснял, что я страдаю не из-за Дженет, а потому, что боюсь остаться один.

— Помню.

— Ты ещё в конце сказал, что всегда прав. — Он усмехнулся, и это была первая живая гримаса за вечер. — Я, когда шёл по коридору между двумя агентами, вообще ни о чём думать не мог. А как сел на стул — и почему-то вспомнил.

— Что именно?

— Сначала одно. — Он поставил локти на стол. — Ты сказал: пока ты боишься остаться один, тобой легко управлять. Достаточно намекнуть — уйду, брошу, — и ты уже поступаешься собой, лишь бы не остаться в пустой квартире.

— Говорил.

— Так вот они мне ровно это и сказали. Что ты уже дал интервью на крыльце и уехал домой. Что адвокат работает на Миллера, а не на меня, и ко мне не придёт. Что я тут один и буду один до утра.

У меня в груди шевельнулось что-то нехорошее.

— И?

— И я сидел и думал: надо же. Вот оно. То самое, слово в слово. Мне показали пустую квартиру. — Ларри покачал головой. — Если бы ты мне этого в феврале не сказал, я бы и не узнал, что это приём. Я бы решил, что это правда и что меня бросили. А я узнал. И мне стало даже обидно за них: ребята, вы тратите на меня свой фэбэровские приемчики, который мне уже разобрали по косточкам.

Аарон хмыкнул в бокал.

— Дальше, — сказал я.

Ларри жестом показал официантке, что хочет еще пива, раскраснелся.

— Ты сказал, что одиночество — не наказание, а экзамен. Что рано или поздно каждый мужик его сдаёт и вопрос только в том, подготовился он или нет. — Ларри помолчал. — Я подумал: ну вот. Экзамен. Выходит, я к нему с февраля готовился, сам того не зная. А вот приемная комиссия с засученными рукавами и в подтяжках.

— Жуткая педагогика, — покачал головой Аарон, удивленно глядя на меня.

— И третье. — Ларри посмотрел на меня. — Ты тогда рассказывал про машину. Что жизнь — дорога, ты за рулём, а пассажиры садятся и выходят. Родители, друзья, женщины, партнёры. Кто-то едет долго, кто-то выходит на первой остановке, а кто-то просит остановить после первой серьёзной поломки.

— Как крыска…

— Как Дженет. И ты сказал, что есть только один человек, который не выйдет из машины никогда. — Он выдохнул. — Так вот в этой комнате, Кит, из машины вышли все. Все до единого. Ты уехал, адвокат не придёт, редакция разошлась, родители в Фресно и ничего не знают. И остался в ней один я. Как ты и обещал.

Он взял стакан с водой и допил до конца.

— И мне в какой-то момент даже полегчало. Я подумал: ладно. Значит, сейчас решаю я. Один. Ты же и это говорил — что любое важное решение мужчина принимает один, и подписывать или не подписывать будет он сам, и жить с последствиями тоже он. Советов можно набрать сколько хочешь, а подпись ставить некому, кроме тебя.

— Говорил.

— Вот я и не поставил.

За три столика от нас кто-то засмеялся, и это прозвучало так, будто смеялись в другом городе.

— И четвёртое, последнее. — Ларри откинулся на спинку. — Ты сказал, что центр надо держать в себе. Что я Дженет сделал центром вселенной и поэтому у меня всё посыпалось, когда она ушла. Так вот я, пока второй ходил у меня за спиной, сидел и проверял: а у меня-то центр где? В отделе рассылки? В должности? В том, что я заместитель Кита Миллера?

— И где он оказался?

— Да нигде особенно. — Он пожал плечами. — Но точно не в той комнате. Они могли отобрать работу, автомобиль и пять лет моей будущей жизни. А больше у них на меня ничего не было. Я посчитал — и стало легче. Негусто. Зато всё своё.

Аарон отложил салфетку и посмотрел на него поверх очков.

— Молодой человек. Я тридцать лет вожусь с людьми, которых допрашивают. — Он сказал это без всякой торжественности, будто называл цену за час. — Ломаются не слабые. Ломаются те, кому есть что терять и кто об этом заранее не подумал. Человек, который однажды сел и пересчитал, что у него могут отнять, становится крайне неудобным собеседником. Потому что с ним больше не о чем договариваться.

— Это вы меня хвалите?

— Это я вам выставляю счет. — Аарон поднял бокал. — За консультацию. Пятьдесят долларов в час.

Ларри засмеялся. Первый раз за вечер.

— Кит заплатит

— Заплачу — улыбнулся я — А если Прескотт снимет обвинения, Аарону еще и премия упадет на счет

— Прокуроршу дожимал ты — покачал головой адвокат — Тут я премию не заработал. Да еще и неизвестно, как все повернется. Давайте не будем делить шкуру неубитого медведя. Думаю, Кит, тебе скоро позвонят.

— Откуда?

— Из Вашингтона. Они сделали первый ход, будет и второй.

* * *

Собственно, так все и произошло. Стоило нам приехать на виллу, выдержать первый натиск испуганных заек, все эти охи и ахи, которые впрочем удалось направить на Ларри — мне позвонили. Дворецкий принес телефон на длинном шнуре в гостиную, я приложил трубку к уху:

— Миллер слушает.

— Мистер Миллер, добрый вечер. Прошу извинить за поздний час. Луис Николс, помощник директора. — Голос был гладкий, профессионально приветливый, голос человека, который двадцать лет разговаривает с газетчиками. — Директор просил вас соединить. Одну минуту, будьте любезны, не отходите.

Я посмотрел на часы на столе. Девять вечера, Гувер в Вашингтоне в первом часу не спит, хочет поговорить со мной. Я попросил дворецкого перевести звонок на кабинет, сделал знак встревоженной Полли, что буду занят, быстро поднялся наверх. Снял там трубку телефона и в ней почти сразу щелкнуло.

— Мистер Миллер.

Голос был совершенно другой. Быстрый, отрывистый, без воздуха между словами — так говорят люди, которые привыкли, что их не перебивают, и поэтому разогнались до предела.

— Добрый вечер, мистер Миллер. Точнее уже ночи. Я отниму у вас пять минут, и не больше, потому что у вас был долгий день.

— Был, мистер Гувер.

— Знаю. Я человек прямой и не люблю, когда дела тянутся. Я бы хотел всё уладить побыстрее. И без газетной шумихи, которую вы начали. Да, да, смотрел вечерний эфир вашего телеканала.

— А я вот возможности не имел. Был в суде.

— Это понятно. Значит, вы получили моё послание, — сказал Гувер. — И что у вас уже было время всё обдумать.

Вот так. И вот здесь я понял, с кем имею дело по-настоящему. Аарон был прав, сейчас мне будут предъявлять. И делать это будет лучший друг Хьюза — в ход пошли большие пушки.

— Я получил. Кое-какие мысли появились, да.

В основном нецензурные.

— Прекрасно. — Ни малейшей заминки. — Тогда перейдём к практической части. Девятого мая я планирую поиграть в гольф с утра в «Гринфилде». Знаю, что вы теперь тоже член клуба. Я жду вас там с окончательным решением.

— С решением по какому вопросу, мистер Гувер?

— Мистер Миллер. — И вот тут он впервые сделал настоящую паузу, и пауза была дороже всех слов. — Вы умный молодой человек. За восемь месяцев из студенческой общаги в собственный дом в Холмби-Хиллз… Подобного может достичь только человек, которому не нужно объяснять столь сложные вопросы по телефону.

— И всё же.

— Девятого мая. Первый удар в десять.

Я переложил трубку в другую руку, потому что в правой она стала мокрой.

— Я должен понимать, что до девятого мая по делу мистера Крамера ничего не произойдёт?

— По делу мистера Крамера дальше работает федеральная прокуратура Южного округа, а не Бюро, — сказал Гувер, и я услышал в этом почти удовольствие. — Я в деятельность прокуратуры не вмешиваюсь. Никогда не вмешивался. Это, мистер Миллер, было бы недопустимо.