— Разумеется.
— Но предварительное слушание у вашего сотрудника, насколько я помню, одиннадцатого числа.
Одиннадцатого. В понедельник.
Через два дня после гольфа.
Он выбрал дату не случайно. Он выбрал её так, чтобы я приехал на поле, имея за спиной обыск, а впереди — слушание, и чтобы считал дни я, а не он.
— И ещё одно, мистер Миллер. Чуть не забыл. — Он сказал «чуть не забыл» ровно тем тоном, каким говорят главное. — Мистер Хьюз тоже будет на гольфе.
— Говард?
— Обязательно! — Впервые за разговор он повысил голос, и это оказалось хуже всего остального. — Обязательно будет. Мы с Говардом знакомы много лет, он прекрасный американец, большой патриот страны. Я считаю, вам обоим будет полезно поговорить в спокойной обстановке, на свежем воздухе, без адвокатов. Адвокаты, мистер Миллер, дорого стоят и мало что решают.
— С этим трудно спорить.
— Вот и не будем. — Шорох бумаги. — Девятое мая, «Гринфилд». Да, и совсем последнее. Мне сообщили, что у вас теперь орден от Советов?
— Да, наградили за помощь в прекращении войны в Корее
— О! Поздравляю. Это большое достижение. И указ у вас есть на этот счет?
— Он закрытый
— Какая жалость! Ведь американская общественность может неправильно все понять. Ну если узнает из газет не ту трактовку, да?
— А ее определять будете вы?
— Мистер Пулитцер мне кое чем обязан. Думаю, он с удовольствием пустит в свои издания нужные новости.
Гувер повесил трубку. А я стоял, обтекал и впитывал. Да… знатно меня макнули. И что теперь? Звонить Даллесам?
Я сел в кресло, посмотрел в окно, как зайки тянут Ларри купаться в красиво подсвеченный бассейн. Рубашки на нем уже не было, Шерил стягивала с парня штаны.
Что же мне все-таки делать теперь?
Совет директоров надо отложить. Внеочередной, тот, который на двадцать восьмое, с единственным вопросом в повестке — выкуп доли Хьюза и слияние.
И теперь его надо отложить, потому что голосовать против Говарда до того, как я встречусь с Гувером на одном поле для гольфа, — это не смелость, это самоубийство. Он меня именно поэтому и зовёт вместе с Хьюзом. Он нас не мирит. Он садится третьим в игру, в которой нас двое, и объясняет, что теперь ставки принимает он.
Значит, тридцатое мая.
А второе было уже не деловое.
Я сидел в темноте и думал о том, как убрать главу ФБР. Не пора ли заказать пиццу пепперони? И захочет ли пиццмейкер в пенсне готовить такое блюдо?
Это, вообще-то, смешная мысль для двадцатидвухлетнего издателя журнала с девушками. Но я-то знал то, чего не знал никто в этой стране. Я знал, что если ничего не сделать, то этот человек просидит в этом кабинете до самой смерти. Ещё девятнадцать лет! Он пересидит Эйзенхауэра, пересидит Кеннеди, пересидит Джонсона и умрёт директором, в должности, в семьдесят семь лет, и его будут хоронить в Капитолии. Прямо как хоронят в Кремлевской стене. Круче не бывает.
Четыре президента хотели его снять. Ни один не решился. Потому что у Гувера на каждого из них была папка, и каждый знал, что она есть.
Через Белый дом — не выйдет. Айк его трогать не станет, Айк вообще не любит ломать то, что работает. Даллесы тем более.
У этого человека нет ни состояния, ни наследников, ни бизнеса. Одна чистая, концентрированная власть. Зацепить его не за что.
Я встал и подошёл к окну. Зайки и Ларри уже плескались в бассейне, к бортику спешил дворецкий с подносом. На нем виднелись высокие бокалы с коктейлями. Присоединиться что ли? Сколько можно себя есть поедом?
И тут у меня в голове блеснула отличная мысль. Есть у Гувера ахиллесова пята, есть! Да такая, что если всадить туда отравленную стрелу, мало не покажется.
Глава 4
В дверь постучали, когда я обдумывал мысль насчет Гувера. Как его утопить и не замарать руки. Задача выходила в стиле «либо-либо».
— Войдите.
Полли вошла и остановилась на пороге, вид у нее был напряженным.
— На тебе лица нет, — сказала она. — Кто звонил?
— Гувер.
Она покачала головой:
— Настолько все серьезно?
— Серьёзнее некуда. Хьюз ему нажаловался. Так Ларри и подтянули. Девятого мая меня ждут на гольфе в «Гринфилде», на правеж.
Полли сложила руки на груди и помолчала секунд пять.
— Кит. — Она посмотрела в сторону. — Я даже не знаю, говорить тебе сейчас или до утра подождать.
— Ещё что-то плохое?
— Да. — Она всё-таки подняла глаза. — У тебя могут начаться проблемы с легендой.
Я почувствовал, как по позвоночнику пошёл холод.
— Идём за мной.
Мы спустились в гостиную. Там работал телевизор — большая консоль «DuMont», 38 дюймов в ореховом корпусе, которую Полли сама же и купила, объяснив, что без большого телевизора резиденция выглядит, как санаторий для престарелых.
— Я видела по ABC, — сказала Полли, подходя к приёмнику. — Но наверняка будет и на других каналах. Такое дают все.
Она покрутила ручку. Экран дважды мигнул полосами, потом выровнялся.
CBS.
Диктор — приглаженный, в тёмном костюме, с бумагами на столе — заканчивал международный блок. Вена. Переговоры стартуют, протоколы согласованы, австрияки, которые не вояки, рапортуют о готовности, высоких гостей ждут в начале следующей недели, кортежи, гостиницы, усиленные меры…
— А теперь — к новостям из Калифорнии.
Я сел на подлокотник дивана.
— Новый виток скандала вокруг фигуры издателя, самого молодого миллионера в истории США, Кристофера Миллера. Сегодня в Лос-Анджелесе задержан сотрудник издательства «Ловелас» Ларри Крамер. Федеральное бюро расследований обвиняет издательство в перевозке непристойных материалов между штатами.
Кадры пошли наши. Вход на Уилшир, двое в шляпах несут картонную коробку, за ними третий с папками. Потом я на крыльце — мельком, три секунды, в профиль, с поднятой рукой. Потом крупно: окно отдела распространения, занавеска, за занавеской кто-то отвернулся, вот ведут Ларри в наручниках.
Сработали чисто. Я бы и сам так велел смонтировать.
— Но это ещё не всё, — сказал диктор, и у него по лицу прошло то, что у ведущих заменяет человеческое выражение. — Сегодня вечером мы получили заявление семьи мистера Миллера относительно его персоны.
Полли посмотрела на меня, покачала головой.
Крыльцо. Маленький белый дом, обшивка, две ступеньки, слева куст гортензии. Сетчатая дверь распахнута.
Их трое.
Отец стоит сбоку, в рубашке с коротким рукавом, застёгнутой на все пуговицы, и за всю съёмку не произносит ни слова и ни разу не смотрит в камеру. Сэм Миллер. Я его видел на единственной фотографии в чемодане и узнал бы где угодно — только на фотографии он был моложе лет на пятнадцать.
Справа, в глубине, у перил — Билли. Девятнадцать лет, кожаная куртка не по погоде, руки в карманах, и единственный из трёх, кто смотрит прямо в объектив, и смотрит с интересом. Ему, кажется, нравится, что приехали с камерой. Брат.
А впереди, на верхней ступеньке, с бумажкой в руках, — она.
Хелен Миллер. Маленькая, сухая, в тёмном платье с белым воротничком, волосы собраны в пучок. Бумажку она держит обеими руками, и бумажка дрожит, поэтому она от неё почти сразу отказывается и говорит сама.
— Мы с мужем люди простые и богобоязненные, — сказала она. — Ходим к причастию, исповедуемся, верим в Христа и жизнь вечную. Мы растили двух сыновей в страхе Господнем.
Голос у неё был тихий, но микрофон стоял близко.
— Мы знаем, что пишут в газетах про человека, которого зовут так же, как нашего старшего. Ужасные вещи, просто ужасные!
Пауза. Она посмотрела куда-то вбок, на мужа, и муж не повернулся.
— Этот человек служит Сатане, — сказала Хелен Миллер. — Я говорю не для того, чтобы кого-то обидеть. Я говорю то, что знаю. Он торгует стыдом и считает это бизнесом. Он зовёт блуд красотой и берёт за это деньги. Такой человек не может быть нашим сыном, и мы с мужем перед Господом и перед соседями от него отрекаемся.
