Диктор за кадром что-то спросил. Она кивнула.
— В январе он дал нам денег. Много. Семь тысяч долларов. На конверте было написано «на дом».
Руки у неё наконец перестали дрожать.
— Мы их взяли. Я их взяла. Сэм был болен, а мне надо было платить за лекарства, и я взяла, мы купили этот дом. И это самый тяжёлый грех, какой я совершила за свою жизнь, и я буду отвечать за него сама. Мы все вернём. Не сразу, но вернём каждый цент его поганых, грязных денег.
Короткая склейка.
— И последнее. — Она смотрела в камеру уже прямо, и у неё было такое лицо, какого я у этой женщины на фотографии и представить не мог. — Мальчик, который уехал от нас учиться в сентябре, и человек, которого вы показываете в своих передачах, — это не один и тот же человек! Я мать, я знаю.
Отец всё так же смотрел в сторону. Билли у перил чуть улыбнулся, подмигнул в камеру. Мне?
— Молитесь за его душу, — сказала Хелен Миллер. — Больше мы ничего сказать не можем.
Диктор вернулся в кадр и сообщил, что комментарии от издательства «Ловелас» и от мистера Миллера планируется получить уже завтра.
Полли подошла и выключила ящик.
В гостиной стало слышно, как со стороны бассейна визжит Сьюзен и как ей что-то орёт Ларри.
Полли повернулась ко мне. Смотрела она не с жалостью, а так, как смотрит оперативный работник на объект, вокруг которого только что обрушилось прикрытие.
— Кит. Чем это грозит твоей легенде?
Твою мать!
Вот стоило в октябре строить для неё эту конструкцию про Центр, куратора и глубокое прикрытие. Я тогда был очень доволен собой. Я думал, что покупаю себе союзника с опытом и каналами. А купил я себе человека, который теперь будет профессионально, грамотно и неутомимо сканировать мою легенду на прочность — потому что по её понятиям от моей липовой биографии зависит и её шея тоже.
Мальчик, который уехал в сентябре, и человек, которого вы показываете, — это не один и тот же человек…
Она сказала это по-своему, про журнал и про душу. А Полли услышала ровно то, что услышал бы любой человек с её выучкой.
Крутись, Саша. Теперь крутись.
— Никак не грозит, — сказал я. — Полли, всё отлично. Так и задумывалось.
Она подняла бровь. Одну. Это у неё означало: я слушаю, и я тебе пока не верю.
— Такой вариант прорабатывался ещё в начале года, — сказал я. — На случай осложнений. Сядь, я объясню.
Я выглянул в коридор, никого. Плотно закрыл дверь.
— Что у нас в сухом остатке? — Я начал загибать пальцы, потому что с загнутыми пальцами люди верят охотнее. — Первое. Семья выведена из-под удара. Полностью. После такого заявления ни одному агенту Бюро в этом городе не придёт в голову, что семья что-то знает или что-то покрывает. Публичное отречение — это чистый, окончательный разрыв, и он работает в обе стороны. К ним больше не придут.
— А должны были прийти?
— Полли, они пришли бы завтра. — Я развёл руками. — Первое, что делают, — поднимают биографию. Школа, приход, магазин, брат, сват.
Полли медленно кивнула.
— Второе, — сказал я. — Пресса. Сегодня у них была одна тема — ФБР в редакции. Теперь у них две, и вторая вкуснее: мать отреклась от сына. К утру про Ларри Крамера не напишет никто. А про богобоязненную женщину с гортензией напишут все, и будут писать неделю. Мне эта неделя нужна.
— А тебе самому от этого не…
— Мне самому от этого никак, — сказал я. — Полли, мы с тобой на работе.
— Так это операция прикрытия!
— Да.
— Подготовились, ясно. А мне что делать?
— Держать оборону. Заек за периметр не выпускать, вечеринки отменить. Все это временно, пара — тройка недель и все устаканится.
Вот это она приняла, покивала.
— Третье. — Я встал. — Но просто так оставить это прессе нельзя. Если я промолчу, через сутки версию напишут за меня, и напишут так, как её напишут люди Гувера и Хьюза. Значит, завтра с утра я еду на HTV. Прямой эфир, утренний блок. Говорю первым и говорю один раз, чтобы потом только цитировали.
— И что ты скажешь?
— Придумаю к семи утра. — Я посмотрел на часы.
Телефон зазвонил, когда я был уже в дверях.
Эстер. Она не спала, была в курсе происходящего, тоже смотрела все три канала по очереди. Говорила она быстро, но уже не как в автомобиле: там она боялась, а теперь работала.
Утренний эфир она обеспечит, команду Корригану даст немедленно, студию подготовят, шоу переформатируют. Колумнистам она уже разослала инструкции по второму кругу.
А потом она сбилась и сказала:
— Кит, мои соболезнования. Это ужасно, я это все проходила с отцом!
И я ответил, что всё в порядке, спасибо, до утра, — и положил трубку. Немножко напряжно выдерживать этот поток женских эмоций. Пусть и обернутый в деловую упаковку.
Все это уже было за гранью моего восприятия, анализа, события неслись вскачь. Мозг закипал и отказывался работать.
Я вышел на террасу и начал стаскивать с себя пиджак ещё в дверях.
Его я бросил в плетёное кресло. Рубашка пошла туда же, и запонка куда-то отскочила по плитке и улетела в траву, и чёрт с ней, их у меня двадцать пар.
На низком столике у бассейна стоял поднос с несколькими бокалами, который принес Уоллес. «Белый русский». Моя собственная выдумка, которую этот город подхватил раньше, чем Уоллес успел выучить пропорции.
Я взял полный и выпил его одним длинным глотком, до льда. Тепло в горле и дальше кометой вниз. Поставил бокал на поднос, подумал — не бахнуть ли второй. Нет, так можно стать Сэмом Миллером.
Ах, мама, мама…
Хелен Миллер, замученная жизнью женщина.
Я ведь ей даже чек не сам отвёз. Я позвонил из тюремного таксофона и велел Китти взять Гвидо и скатать в мотель. На конверте, помню, велел написать «от Кита на дом» — я тогда даже погордился этой лаконичностью.
Прислал каких-то двоих. В большой машине.
В бассейне стоял хохот. Ларри, уже пьяный, брызгал водой в заек. А те в него.
Я снял с себя всё остальное и, не сбавляя шага, прыгнул.
Удар холодной воды сделал то, чего не сделал «Белый русский»: на три секунды в голове не осталось вообще ничего. Ни Гувера, ни Миллеров, ни гортензии.
Я вынырнул на середине, фыркнул и заорал:
— На скорость до грота!
Первым же рванул по ленивой речке, что впадала в бассейн. За мной увязались Рейчел и Камилла, близняшки остались брызгать на Ларри.
Вода за день нагрелась, холодно не было. Речку с гротами подрядчик сдал, когда я был еще в Союзе, и теперь я ее разглядывал вблизи в первый раз. От дальнего бортика шла протока шириной в три ярда, с подсветкой по дну, она делала петлю вокруг искусственной скалы и уходил под неё, где с карниза падал водопадик толщиной в руку. Внутри скалы был небольшой грот с растениями. Хорошая локация для съемок Берни. Надо будет ему намекнуть.
Девушки доплыли до грота почти одновременно со мной. Рейчел вынырнула первой рядом, откинула мокрые волосы назад, набрала воздуха — и я тут же поддел пальцем бретельку и стянул ее топ вниз одним движением. Вторая бретелька отправилась за первой, обнажая упругую грудь, по которой я так скучал.
Камилла, сверкая своими темными глазами, шагнула под водопадик, ее легкий купальник полетел на влажный камень. Смуглая кубинка с идеальной осиной талией и высокой упругой грудью встала под падающие струи. Вода стекала по ее гладким плечам, а Камилла, зажмурившись, медленно провела ладонями по бедрам и груди, начиная откровенно себя ласкать. В этот момент Рейчел, моя рыжеволосая красавица с белоснежной кожей и такой же точеной фигурой — опустилась передо мной на колени.
Ее влажные волосы разметались по плечам. Она посмотрела на меня снизу вверх и уверенно, уже не стесняясь, как прошлый раз, принялась делать мне минет. Я запустил пальцы в ее блондинистые локоны, сжимая их и направляя ее движения, задавая темп и ускоряясь, чувствуя, как с каждой секундой всё сильнее закипает кровь. Возбуждение захлестнуло с головой. Я протянул руку, сжал тонкое запястье Камиллы и рывком развернул ее попкой к себе. От души звонко шлепнул ее по подставленной ягодице. Девушка издала короткий, восторженный визг и тут же охотно подалась вперед, опираясь руками о влажный бортик грота.
