— Крестницу! В кино! Ты отдаёшь мафии роль кассирши, а мафия снимает с тебя заказ! Это лучшая сделка века.

Он затянулся. Я посмотрел через стекло балконной двери в зал с девушками. Они уже не делали вид, что работают, а смотрели на балкон. Рыженькая в очках что-то шептала соседке.

— У тебя тут прямо цветник, — сказал я. — Кого-нибудь уже трахнул?

— Кит!

— Да ладно тебе. Я видел тебя на мальчишнике у Хьюза. В «Фонтенбло». Помнишь наш покер? А боулинг в коридоре?

Дик покраснел так, что очки чуть не запотели. Отвернулся к двору. Снова затянулся. Выдохнул.

— Вон ту, — сказал он наконец, не глядя, и чуть кивнул назад, через плечо. — Третий стол от окна. Блондиночку.

Я посмотрел.

Она сидела вполоборота к нам. Лет двадцать, может, двадцать один. Светлые волосы, не платиновые, а цвета соломы, уложенные мягкой волной и подколотые на виске черепаховой заколкой. Круглое лицо, вздёрнутый нос, ямочки на щеках, хотя она сейчас и не улыбалась. Розовая кофточка на пуговицах, застёгнутая под горло, и было видно, что застегнуть её стоило некоторого труда — грудь трешка или четверка. Серая юбка-карандаш. Она набивала карточки, очень быстро, не глядя на клавиши, профессионалка.

— Пегги, — сказал Дик. — Пегги Коннорс. Из Сомервилля. Отец у неё сантехник. Пробивает быстрее всех в лаборатории, в два раза быстрее, без единой ошибки. Перфоленту для меня тоже она набивала, ту самую, для твоего шифра. А когда смеётся, у неё… Ну, ты видишь.

Да, такие сиськи трясутся только при смехе.

— Вижу.

— Это было два раза. Один раз здесь, вечером, когда все ушли, прямо на столе с перфокартами. Второй — у неё дома, в Сомервилле, когда соседка уехала к родителям. — Дик потёр переносицу под очками. — Мне перед женой стыдно, Кит. Мы полгода как поженились. Я ей у алтаря клялся. А тут Пегги со своими ямочками, и всё.

— Помнишь, ты в Майами спрашивал Говарда, считается ли изменой то, что под столом? — сказал я. — Он тогда нёс полную чушь. Сейчас я тебе объясню правильно. Стыдно, когда видно, Дик. А у тебя нормальное, естественное мужское поведение.

— Нормальное? Это называется прелюбодеяние. Седьмая заповедь.

— Это называется биология. Ты статью Уотсона и Крика читал?

— Уотсона? Из IBM?

— Другого Уотсона. Джеймс Уотсон, ему двадцать пять лет, работает в в английском Кембридже с одним англичанином по фамилии Крик. Пару недель назад в «Нейчур» напечатали статью. Структура ДНК. Две нитки, закрученные одна вокруг другой, как винтовая лестница.

— Слышал что-то. У нас на биофаке с конца апреля только об этом и говорят.

— Так вот. В этой лестнице и записана наследственность. Гены. Твой нос, твоя близорукость, твой рост. И не только физиология, Дик. Многое в поведении тоже оттуда. Инстинкты. А главный инстинкт любого живого существа — передать свои гены дальше. Как можно больше копий, как можно шире по популяции.

— Серьёзно? Про поведение — первый раз слышу.

— У мужчины и у женщины эта задача решается по-разному. Арифметика простая. Женщина за всю жизнь может родить, ну, десять детей, двенадцать, если очень постарается. На каждого ребёнка у неё уходит девять месяцев беременности и пара лет кормления. Яйцеклетка одна в месяц. Редкая и дорогая. Поэтому женщине выгодно выбирать. Тщательно, придирчиво: самого сильного, самого здорового, того, кто останется и поможет растить. Разборчивость — это её стратегия.

— А мужчина?

— А у мужчины сперматозоидов за один оргазм — миллионы. Дешёвые, взаимозаменяемые, бесконечные. Теоретически один мужчина за год может стать отцом сотни детей. И чем больше женщин, тем больше его генов уходит в следующее поколение. Женщине выгодно качество. Мужчине — количество.

Дик задумчиво стряхнул пепел через перила.

— Звучит, как оправдание для бабников.

— Звучит, как опыт, который поставили на мухах. Был такой англичанин, Бейтман. В сорок восьмом году посадил дрозофил в банки и считал, у кого сколько потомства. У самок — у всех примерно одинаково, плюс-минус. Больше яиц, чем есть, не отложишь. А у самцов — один с кучей потомков, другой вообще без. И чем больше самок у самца, тем больше потомства. А у самки — хоть десять самцов, хоть один, разницы почти нет.

— На мухах.

— На мухах. Но мухи, Дик, не врут.

Дик хмыкнул. Затянулся.

— Допустим. Но мы же не мухи. У нас мораль, церковь, закон.

— Мораль придумали лет пять тысяч назад. А гены пишутся три миллиарда лет. Угадай, кто сильнее.

Он задумался.

— У меня есть ещё одна теория, — сказал я. — Своя.

— Ну?

— Ты только что показывал мне свою семьсот первую. Сколько у неё видов памяти?

Дик удивлённо поднял брови.

— Два. Лента и трубки. Ну, ещё барабан, но это…

— Два. Магнитная лента — медленная, надёжная. Хранит всё, что в неё записали, годами, и ничего не теряет. Хлопай дверью, не хлопай, гоняй мимо грузовики — ей всё равно. А трубки Уильямса быстрые, капризные, мерцают, теряют данные от любого чиха. Зато именно в них идёт счёт. Именно там рождается новый результат, которого секунду назад не было.

— И?

— Женщины — это лента. Они хранят то, что вид накопил за миллионы лет. Держат его посередине: гениев среди женщин мало, но и идиоток мало, все ближе к среднему. Надёжно, проверено, без сбоев. А мужчины — трубки. Природа пробует на нас всё новое. Поэтому среди мужчин больше и гениев, и сумасшедших, и великанов, и коротышек. Мы чаще болеем, чаще гибнем, раньше умираем. Перегораем, как твои лампы. Неудачный эксперимент — ничего страшного, мужчин много, Стэн поменяет. А удачный — один мужчина разнесёт удачный ген по сотне женщин, и он запишется на ленту. Навсегда.

Дик молчал, глядя на крышу музея.

— Ты бы стал строить машину на одних лентах? — спросил я.

— Нет. Она бы ничего не посчитала.

— А на одних трубках?

— Всё забыла бы к утру.

— Вот и природа не стала.

— Мы, значит, трубки Уильямса? — медленно сказал Дик.

— Мы — трубки. Мерцаем, перегораем, теряем всё от хлопка двери. И иногда считаем что-то гениальное.

— Кит, — сказал Дик, — это лучшее оправдание для измены жене, которое я слышал в своей жизни.

— Это не оправдание. Это объяснение. Оправдываются, когда поймали. А тебя не поймали.

— А если поймают?

— А если поймают, расскажешь Голди про дрозофил.

Дик расхохотался и закашлялся дымом. Потом затушил окурок, повернулся ко мне.

— Слушай. Ты сегодня обратно в Нью-Йорк?

— Наверное. Есть предложение?

У Дика загорелись глаза за стёклами очков. — Голди у матери в Ньюпорте, на два дня. Дом пустой. Оставайся у меня. Я позову пару друзей с физфака, а Пегги… Пегги приведёт подружек. Из лаборатории, устроим мальчишник как у Хьюза, Кит. Только без Хьюза.

Ну и кто от такого откажется?

Глава 29

Адрес дома Дик продиктовал мне в своём кабинете, который был украшен совсем не по-университетски. Над письменным столом, заваленным распечатками и перфолентами, висела голова африканского буйвола с рогами, сросшимися на лбу в костяной шлем. На стене напротив — пять больших фотографий в одинаковых чёрных рамах: лев, леопард, слон, носорог и тот же буйвол. Большая пятёрка. На каждом снимке над тушей стоял длинный худой парень в пробковом шлеме и мятых шортах цвета хаки, с тяжёлой двустволкой на сгибе локтя. В очках. Рядом, чуть позади, — проводники-кикуйю в белых рубахах, и у всех был такой вид, будто они до сих пор не могут поверить, что этот очкарик попал. На полу у окна лежала шкура зебры, а в углу, вместо подставки для зонтов, стояла выдолбленная слоновья нога, из которой торчали логарифмические линейки.

Я подошёл к фотографии со львом. Пригляделся.

— Это ты⁈

— Я. — Дик даже не обернулся, он уже крутил телефонный диск. — Кения, пятьдесят первый год. Отец подарил на окончание Гарварда. Сказал: мужчина из нашей семьи должен хоть раз в жизни посмотреть в глаза тому, кто может его съесть.