Он откинулся в кресле.

— И ещё одно, Джо. Ты говоришь, Хьюз твой партнёр. Ты видел его в последний месяц? Ты видел его глаза? Он глотает таблетки горстями. Он не спит по трое суток, а потом сидит в тёмной комнате и не выходит. На мальчишнике у себя он при свидетелях рассказывал, что убьёт Миллера. При свидетелях, Джо. Заказчик, который сам болтает о заказе, — это не партнёр. Это свидетель обвинения, который пока не знает, что он свидетель.

В зале стало слышно, как гудит вентилятор под потолком. Магаддино смотрел в свой блокнот.

Бонанно первым нарушил паузу. Он поправил бутоньерку.

— Если Хьюз болтает, — сказал он, — то Хьюз проблема. Не Миллер.

— Хьюз платит, — сказал Профачи упрямо.

— Хьюз платит тебе, — сказал Дженовезе. — А Сенат будет спрашивать нас всех. Зачем нам проблемы?

Анастазия раздавил окурок в пепельнице и посмотрел на Профачи с сожалением, с каким смотрят на человека, который поставил всё на одну лошадь, а лошадь захромала на старте.

— Джо, — сказал он, — я бы тоже взял эти деньги. Но я бы их не стал брать от сумасшедшего.

Магаддино закрыл блокнот.

— Голосуем, — сказал старик — Кто против заказа?

Он поднял руку первым. Бонанно поднял свою. Дженовезе поднял руку, не отрывая локтя от стола. Анастазия посмотрел на Профачи, вздохнул и поднял руку. Луккезе поднял правую руку, целую. Рао положил на сукно телеграмму из Чикаго, вернее, то, что от неё осталось: пепел в стеклянной пепельнице. Голос Аккардо Магаддино посчитал на словах.

Профачи сидел, сцепив пальцы на животе. Губы у него шевелились. Может быть, он молился. Может быть, считал.

— Заказ на Миллера снимается, — сказал Магаддино. — Правило есть правило. Джо, ты вернёшь Хьюзу деньги. Скажешь, что Комиссия не разрешила. Можешь сказать, что тебе жаль. Хьюз поймёт.

— А если не поймёт? — тихо спросил Профачи.

— Тогда, — сказал Магаддино, — у тебя будет другой вопрос к Комиссии. И мы его тоже рассмотрим.

Профачи медленно перекрестился. Встал. Мальокко, кряхтя, поднялся следом, стряхивая с жилета пудру от канноли.

У двери Профачи остановился и обернулся к Луккезе.

— Ты сегодня выиграл, Томми, — сказал он. — Из-за мальчишки, который печатает голых девок. Я это запомню.

— Запомни, — согласился Луккезе. — У тебя хорошая память, Джо. И осведомители в моей семье.

Профачи ничего не ответил. Дверь за ним закрылась мягко, на хорошо смазанных петлях.

Разъезжались так же, по одному. Анастазия уехал первым, хлопнув дверцей так, что в соседнем доме зажглось окно. Дженовезе уехал вторым, ни с кем не попрощавшись. Магаддино спускался по лестнице долго, отдыхая на каждой площадке, и на последней ступеньке сказал Луккезе, не оборачиваясь:

— Твой издатель теперь должен тебе, Томми. Не забудь ему об этом сказать.

— Он знает, — ответил Луккезе.

Во дворе он остановился, застегнул пиджак правой рукой и посмотрел вверх, на окна второго этажа, где уборщик уже выключал свет. Рао стоял рядом с папкой под мышкой.

— Профачи этого так не оставит, — сказал Рао.

— Не оставит, — согласился Луккезе. — Но теперь, если с мальчишкой что-то случится, это будет не Хьюз против Миллера. Это будет Профачи против Комиссии. А против Комиссии Джо не пойдёт. Он слишком любит себя.

Он сел в машину. На Малберри-стрит пекарь уже закрывал ставни, и из пекарни пахло горячим сахаром. Машина тронулась, разбрызгивая лужи, и поехала в сторону Лонг-Айленда.

В зале совета директоров уборщик собрал со стола пустые стаканы, высыпал в мусорное ведро пепел из пепельниц, в том числе пепел чикагской телеграммы, и доел последнее канноли, оставшееся на блюде.

Глава 28

Внутри лаборатория оказалась совсем не университетской. Ни дубовых панелей, ни портретов профессоров в мантиях. Бетонный пол, выкрашенный серой краской, длинный коридор с лампами дневного света под потолком, запах машинного масла и табака. За стеклянными дверями мелькали люди в белых халатах и в рубашках с закатанными рукавами. У одной двери стоял ещё один военный моряк, совсем молоденький.

Дик толкнул двойные двери в конце коридора.

— Тут твой монстр? — поинтересовался я.

— Ага. Вот он. Знакомься.

Я шагнул через порог. Здесь было холодно, как в погребе: под потолком гудели вентиляционные короба, и сквозь их гул шло другое гудение, ровное, электрическое, будто в стенах работал трансформатор.

Комната была большая, метров двадцать на десять. И её всю занимали шкафы. Серые, высокие, в рост человека, с закруглёнными углами, расставленные буквой «П» и рядами, как книжные полки в библиотеке. На каждом табличка: IBM, номер. У некоторых дверцы были открыты, и внутри, ряд за рядом, светились радиолампы, тысячи ламп. Оранжевые нити накала мерцали за стеклом, как свечки в соборе.

— IBM 701, — сказал Дик тихо, почти благоговейно. — «Оборонный калькулятор». Так его называют в самой IBM.

У дальней стены стоял пульт: длинная серая панель, усыпанная лампочками и тумблерами, и за ним сидел парень в белом халате, который, не оборачиваясь, что-то переключал. Справа, в ряд, стояли высокие шкафы со стеклянными дверцами, и за стеклом крутились бобины магнитной ленты, рывками, то быстро, то медленно, то замирая. Слева — машины для перфокарт. Одна глотала колоду, выплёвывая карточки с сухим шелестом, другая что-то печатала на широкой бумажной ленте с металлическим лязгом.

— Рассказывай, — потребовал я.

Дик расцвёл: его зал, его машина. Он ждал этого вопроса три недели.

— Первый экземпляр поставили в декабре, в штаб-квартире IBM на Мэдисон-авеню, прямо на первом этаже, за витринным стеклом, чтобы прохожие с улицы видели. Нам привезли в числе первых. Пентагон выбил.

— Сколько их запланировано?

— Говорят, штук двадцать. Не больше. Лос-Аламос, Ливермор, «Локхид», «Дуглас», «Боинг», Бюро погоды. Ну и мы. Очередь расписана на два года вперёд.

— Как быстро он считает?

— Шестнадцать тысяч сложений в секунду. — Дик подождал, пока я осознаю. — Шестнадцать тысяч, Кит. Механический арифмометр делает три. Умножение — две тысячи в секунду. То, что человек считает неделю, этот делает за минуту.

— Сколько ламп?

— Около четырёх тысяч. И каждые несколько часов какая-нибудь перегорает. — Он кивнул на парня у пульта. — Вон Стэн. Его работа — найти, какая. У него ящик запасных и паяльник. Иногда находит за пять минут. Иногда за три часа.

— А это что?

Я подошёл к шкафу, у которого одна дверца была стеклянная. За стеклом в несколько рядов стояли маленькие круглые экраны, как от осциллографа. На каждом светилась сетка мелких зелёных точек. Точки дрожали, гасли и вспыхивали снова.

— Память, — сказал Дик. — Трубки Уильямса. Семьдесят две штуки. Каждая точка — один бит. Ты знаешь, что такое бит?

Я кивнул.

— Светится — единица. Не светится — ноль. Всего две тысячи слов по тридцать шесть бит.

Я смотрел на мерцающие зелёные точки. Данные. Можно было увидеть данные глазами.

— Точки гаснут, — сказал Дик. — Их надо всё время подсвечивать заново, тысячи раз в секунду, иначе забываются. Чувствительные, как невеста перед свадьбой. Хлопнешь дверью — потеряешь данные. Пройдёт мимо грузовик по Оксфорд-стрит — потеряешь данные. Мы здесь все ходим на цыпочках. Видишь, у двери табличка?

На табличке у двери было написано от руки: «НЕ ХЛОПАТЬ».

— А на ленте?

— Это уже долговременная память. Магнитная лента и барабан. Медленно, но надёжно. А всё, что заходит в машину, заходит с перфокарт. Вон тот аппарат читает сто пятьдесят карточек в минуту.

— Сколько это стоит?

— Продаж нет, только аренда. Около десяти тысяч в месяц, если по прайсу. Плюс инженеры IBM, которые здесь живут. Плюс электричество, как у небольшого завода. Плюс кондиционирование. — Дик погладил ближайший шкаф. — Нам её дали военные, через университетский контракт. Но если бы покупать… под миллион наверно.