Консильери и заместители сели во втором ряду, на стульях вдоль стены, за спинами своих донов. Им можно было наклониться и шепнуть на ухо, говорить вслух им было нельзя.

Охрана осталась внизу, во дворе и на лестнице. Двери закрыли.

Магаддино снял очки, протёр их и надел обратно.

— Мы собрались, — сказал он по-сицилийски, медленно, с хрипотцой, — потому что у Томми есть вопросы. И потому что у Джо есть вопросы к Томми. Сначала мелочи, потом серьёзное. Томми, говори.

Луккезе начал с аэропорта.

Айдлуайлд в Квинсе открыли пять лет назад, и он рос как на дрожжах. Грузовые терминалы, склады, профсоюз грузчиков, профсоюз водителей, таможня, через которую каждую ночь проходили меха, часы, швейцарские лекарства и французские духи. Люди Луккезе сидели в профсоюзе водителей грузовиков с самого открытия. Люди Анастазии сидели в профсоюзе грузчиков, потому что Анастазия держал доки и считал, что всё, что выгружают, выгружают его люди.

— Твои ребята в прошлом месяце сняли с рейса из Женевы груз часов, — сказал Луккезе Анастазии без всякого вступления. — С моего склада. Сорок тысяч по оптовой цене.

Анастазия выпустил дым.

— Груз лежал на земле. Земля в доках моя.

— Это не доки, Альберт. Это аэропорт. Самолёты не швартуются.

Бонанно хмыкнул. Анастазия побагровел, но промолчал. Рао за спиной Луккезе раскрыл папку и передал через стол лист бумаги: номер рейса, номер накладной, фамилия кладовщика, который подписал выдачу. Анастазия смотрел на лист долго. Потом сказал своему заместителю Скализе за спиной два слова, и тот кивнул.

— Вернём половину. Остальное за беспокойство.

— Три четверти, — сказал Луккезе. — И твой кладовщик больше не работает в Айдлуайлде.

— Три четверти, — после паузы согласился Анастазия. — Кладовщик и так больше нигде не работает.

Это означало, что кладовщика уже нет. Магаддино кивнул, вопрос был закрыт.

Потом говорили о Лас-Вегасе. Город был открытый, ничей и общий, туда могли заходить все семьи, и все туда заходили. В октябре прошлого года открылась «Сахара», в декабре — «Сэндс», и деньги из касс шли через пустыню в Нью-Йорк, Чикаго и Кливленд в чемоданах, по старой схеме, которую придумал ещё покойный Багси Сигел, пока не начал строить «Фламинго» на общие деньги и не получил за это три пули в голову в Беверли-Хиллз.

— Мой капо в Вегасе, Рокко, жалуется, — сказал Луккезе. — Полиция стала злая. Облавы за облавой. Кто-то их наводит.

— Найди, кто навёл, — сказал Бонанно.

— Уже нашли. Это не наши. Это резвый шериф, которому мало платят.

— Тогда плати шерифу больше, — сказал Дженовезе своим тихим бухгалтерским голосом. — Шериф дешевле адвоката.

Все засмеялись, кроме Профачи. Профачи всё это время сидел, сцепив пальцы на животе, и смотрел на Луккезе. Он ждал. Он знал, ради чего Луккезе собрал людей с трёх штатов в мокрый четверг.

— Есть способ убрать шериф — Томми тут же поднял руки — Нет, нет, без эксцессов, подкинем ему кое-что.

— Да, так можно — согласился Бонанно, все покивали.

Ещё полчаса ушло на музыкальные автоматы в Нью-Джерси, на профсоюз пекарей в Бронксе и на одного судью в Олбани, который вдруг вспомнил о законе и которому нужно было об этом закон заново забыть. Магаддино кивал, иногда спрашивал, кто будет платить, и записывал что-то карандашом в маленький блокнот, хотя все знали, что записей он не хранит и сразу сожжёт. У него так просто лучше работала память.

Мальокко доел третье канноли и вытер сахарную пудру с пальцев.

— Теперь серьёзное, — сказал Магаддино.

Луккезе отпил воды из стакана. Поставил его, положил на сукно изуродованную левую руку.

— Кристофер Миллер, — сказал он.

Никто не пошевелился. Только Мальокко перестал жевать.

— Издатель, — продолжил Луккезе. — Журнал «Ловелас», вы все видели этот журнал, у вас дома его прячут сыновья, а может вы и сами.

Итальянцы заулыбались.

—. Но журнал — мелочь. С зимы этот парень руководит «Херст Корп». Восемнадцать газет. Радиостанции. Телевидение. Агентство новостей. Двадцать два года, а у него в руках половина того, что Америка утром читает за кофе.

— Это мы знаем, — сказал Бонанно. — Ты к чему клонишь?

— К тому, что на этого человека есть заказ. — Луккезе повернул голову к Профачи у. — От Говарда Хьюза. И заказ этот взяла семья Джо.

Все осуждающе посмотрели на Профачи.

Тот разжал пальцы. Перекрестился, как перед едой.

— Это моё дело, Томми, — сказал он по-сицилийски. — Моё и Хьюза. Хьюз мой партнёр. Мои люди сидят в его казино в Вегасе с первого дня, когда там ещё песок мели. Он пришёл ко мне с уважением, он заплатил вперёд. Я взял деньги, я дал слово. Какое тебе до этого дело?

— Мне до этого дело, — Луккезе не повысил голоса, — потому что в двадцать девятом году, в Атлантик-Сити, мы все за этим столом, кто был жив, договорились: судей, полицейских, политиков и газетчиков мы не трогаем. Никогда. Ни за какие деньги. Потому что один мёртвый газетчик стоит нам больше, чем сто живых.

— Миллер не газетчик, — Профачи пожал плечами. — Он печатает голых девок. Какой он газетчик? Он сутенёр с типографией.

— Он хозяин восемнадцати газет, Джо.

— Тем более. Хозяин — это не репортёр. Правило про репортёров.

Анастазия засмеялся коротким лающим смешком.

— Джо прав, — сказал он. — Правило про тех, кто пишет. А не про тех, кто платит тем, кто пишет.

Луккезе посмотрел на Анастазию, и тот замолчал. Ссориться с Трёхпалым дважды за один вечер Анастазия не хотел, часы из Женевы были ещё свежи.

— Хорошо, — сказал Луккезе. — Давайте посчитаем, раз Джо любит считать. Джо, сколько тебе дал Хьюз?

Профачи помедлил.

— Это между мной и Хьюзом.

— Пятьдесят тысяч вперёд, — сказал Луккезе. — И ещё пятьдесят после. Я знаю, потому что половину вперёд ты отвёз в Палермо через моего же человека в Айдлуайлде. Сто тысяч. Хорошие деньги. Теперь смотри, что будет дальше. Миллера находят в канаве. На следующее утро восемнадцать газет выходят с его портретом в траурной рамке. Не одна статья, Джо. Восемнадцать газет, каждый день, полгода. Радио. Телевидение, которое у него есть, а у Кефовера в пятьдесят первом не было своего. Фрэнк, — Луккезе повернулся к пустому, по сути, креслу, где сидел Дженовезе, — Фрэнк сейчас в Атланте. За что? За то, что показали по телевизору его руки. Одни руки. Вито, сколько это стоило нашей семье?

Дженовезе снял очки и посмотрел на стёкла на свет.

— Много, — сказал он — Все вышло слишком дорого в итоге.

— Много, — повторил Луккезе. — А тут покажут не руки. Покажут тебя, Джо. Твою часовню. Твоё масло «Мама Мия». Твою золотую корону для Мадонны. Сенат соберёт новую комиссию, и в ней будут сидеть не какой-то провинциал из Теннесси, а люди которые крышуют Миллера. И это все за сто тысяч Говарда Хьюза.

Профачи покраснел. Мешки под глазами налились тёмным.

— Ты угрожаешь мне?

— Нет, я считаю. И у меня выходит, что Миллер всем нам обойдется слишком дорого.

— Ты защищаешь своего человека, — Профачи подался вперёд. — Все знают. Ты принимал этого Миллера у себя в Лидо-Бич. На первом причастии своего крестника. Он привёл с собой Монро, твои люди потом неделю рассказывали, как она ела у тебя спагетти. Он подарил тебе какую-то старую Библию. Ты взял у него подарок, Томми, а теперь сидишь здесь и рассказываешь нам про правила двадцать девятого года.

За спиной Профачи громко засопел Мальокко.

Луккезе помолчал. Рао за его спиной не шевелился.

— Да, — сказал Луккезе. — Он был у меня в доме. Он пришёл с уважением, как ты говоришь про Хьюза. Он не просил у меня денег или защиты. Он попросил, чтобы его не убивали за то, чего он не делал. И он помог моим людям в Вегасе, когда полиция пришла с собакой. Это Миллер спрятал товар. Без него Рокко и двое моих ребят сейчас сидели бы в Карсон-Сити, и твоё масло, Джо, никак бы им не помогло. Так что да. Он мне друг. И я пришёл сюда сказать, при всех, чтобы потом никто не говорил, что Томми сделал что-то за спиной.