* * *

Хэнк вел, разложив на коленях дорожный атлас Массачусетса.

— Гарден-стрит… Направо… Потом Оксфорд-стрит… — Он посмотрел в зеркало заднего вида — Босс, это было непередаваемо! Об этом надо писать в журнале. Передовицу!

— Как же репутация Пенни?

— Ну, укажем: 'Мисс П. была мила и провожала меня влюблённым взглядом! Я всё равно не понимаю, как ты это делаешь. Дочка священника! Англичанка! Да она на заправке на меня так посмотрела, что я пуговицу на пиджаке застегнул. А ты с неё трусы за час снял!

— За сорок минут, — поправил я.

Хэнк застонал.

* * *

Через десять минут мы приехали на Оксфорд-стрит. Улица была тихая, университетская, старые клёны, кирпич, в окнах лабораторий какие-то стеклянные колбы. Нас встретил музей естественной истории с его краснокирпичной громадой, а за ним, в глубине, низкое двухэтажное здание, тоже из красного кирпича, с плоской крышей, без колонн и без всякой университетской красоты. Похожее на маленький завод. Над входом медные буквы: «Вычислительная лаборатория Гарвардского университета».

Перед ним стояли шлагбаум и будка. Из будки вышел пожилой привратник в форменной фуражке и с планшетом. За ним, у двери, маячил молодой моряк в бескозырке. Флот, видимо, присматривал за своими заказами.

— Мистер Миллер? — Привратник сверился со списком. Посмотрел на «Дипломат». Сверился ещё раз, будто в списке могло быть написано, что мистер Миллер приезжает на восьми колёсах. — Да, есть. Мистер Вандербильт вас ждёт. Проезжайте, ставьте машину справа. Я позвоню ему.

Шлагбаум поднялся. Мы вкатились во двор.

Дверь лаборатории распахнулась, едва шофёр заглушил мотор, и на крыльцо вылетел Дик. Длинный, худой, в белом лабораторном халате нараспашку, под которым был свитер, в очках, сдвинутых на лоб, и с карандашом за ухом.

— Кит! — заорал он на весь двор. — Ты всё-таки приехал на этом своём танке!

* * *

В четверг, в начале девятого вечера, Малберри-стрит пахла жареным перцем и мокрым асфальтом. Полчаса назад над Маленькой Италией прошёл короткий майский дождь, теперь с пожарных лестниц капало на тенты овощных лавок, а под фонарями блестела брусчатка.

Банк «Сицилиан-Америкен Траст» закрылся в три, как всегда. Жалюзи на окнах опустили, над дверью горела одна лампа. Прохожий, если бы ему вздумалось заглядывать в окна банка в восемь вечера, увидел бы только тёмный операционный зал, стойки кассиров за латунными решётками и кадку с пальмой в углу. Свет горел на втором этаже, в зале совета директоров, куда вела отдельная лестница со двора.

Машины подъезжали по одной, с промежутками в пять-семь минут. Никто не хотел, чтобы на улице выстроилась колонна чёрных «кадиллаков», как на похоронах. Это и было похоже на похороны, только наоборот: все приехали живыми и собирались такими же уехать.

Первым приехал Стефано Магаддино из Буффало. Самый старый за столом. Сухой, сутулый, в длиннополом пальто не по погоде. Он пять часов ехал из Буффало и велел шофёру не гнать, потому что не доверял ни дорогам штата Нью-Йорк, ни полиции штата Нью-Йорк, ни, если честно, шофёру. Двое его людей вошли во двор первыми, осмотрели лестницу и только потом махнули рукой. Старик поднимался медленно, держась за перила и останавливаясь на каждой площадке, переводя дух.

Вторым подкатил тёмно-зелёный «паккард» Джо Бонанно. Бонанно выглядел так, как, по его мнению, должен выглядеть сицилийский дворянин: прямая спина, серый двубортный костюм, бутоньерка, седые виски. Выходя из машины, он поправил шляпу и посмотрел на окна банка с выражением человека, которому этот банк должен денег и не отдает. И сейчас из него эти деньги будут выбивать. Возможно, максимально кроваво.

Потом приехал Альберт Анастазия. Его машина встала у тротуара так резко, что из лужи плеснуло на ботинки охранника у ворот. Анастазия вылез первым, раньше своих людей, широкий, тяжёлый, с короткой бычьей шеей, и сразу закурил. Охранник посмотрел на мокрые ботинки и промолчал. С Анастазией молчали все. В газетах его называли Безумным Шляпником и Верховным палачом, и он об этом знал, и ему это нравилось. Он даже доплачивал некоторым репортерам, чтобы его так почаще упоминали в желтой прессе.

Из Чикаго в этот раз никто не прилетел. Тони Аккардо прислал телеграмму с четырьмя словами: «Голосую как Томми». Телеграмму доставили в конверте вместе с коробкой кубинских сигар. Сигары оказались хорошими, телеграмму Томми Луккезе собирался показать на встрече.

За семью Костелло приехал Вито Дженовезе. Сам Фрэнк Костелло уже девятый месяц сидел в федеральной тюрьме в Атланте за неуважение к Сенату. Два года назад он отказался отвечать на вопросы комиссии Кефовера, а телевидение показало на всю Америку его руки. Только руки, лицо он снимать запретил. Руки мяли платок, барабанили по столу, сплетали пальцы — ничего интересного. Тридцать миллионов человек смотрели на эти руки и делали выводы. Костелло потом говорил, что лучше бы ему показали лицо.

Дженовезе вошёл последним из «гостей». Невысокий, плотный, в очках с толстыми стёклами, похожий на бухгалтера из страховой конторы. Он кивнул всем по очереди и сел ровно туда, где обычно сидел Костелло, будто проверял, удобно ли. Поезрал на стуле, начал обрезать сигару. Курили все и очень много, дым стоял коромыслом.

Джо Профачи приехал раньше назначенного и полчаса просидел в машине во дворе, перебирая чётки. Профачи ходил к мессе каждое утро, держал на Лонг-Айленде частную часовню и в прошлом году подарил собору в Бруклине золотую корону для статуи Девы Марии. Корону через месяц украли, и Профачи нашёл вора за неделю. Что стало с вором, в приходе не обсуждали. Ещё Профачи был королём оливкового масла: половина бруклинских бакалей торговала его маслом «Мама Мия», и торговала не всегда по своей воле. Он был грузный, с большой лысеющей головой, с мешками под глазами, и улыбался редко, только когда речь шла о деньгах, которые ему причитаются.

За ним по лестнице поднимался его шурин и заместитель Джо Мальокко. Огромный, килограммов на сто пятьдесят, он задыхался на каждой ступеньке и вытирал лицо платком.

Томми Луккезе приехал вовремя, минута в минуту. Он вышел из машины, застегнул пиджак правой рукой и поднялся по лестнице, не держась за перила. На левой руке у него не хватало большого и указательного пальцев. Отрезало прессом ещё в пятнадцатом году, на фабрике, где он работал мальчишкой. С тех пор в полиции его звали Трёхпалым Брауном, в честь бейсбольного питчера. В лицо его так никто не называл. Следом шёл его консильери Винсент Рао, высокий, седой, с тонкими губами. Под мышкой он нёс кожаную папку.

Зал совета директоров «Сицилиан-Америкен Траст» строили на вырост, когда банк ещё рассчитывал стать большим. Длинный стол из полированного ореха на двенадцать персон, зелёное сукно на столешнице, тяжёлые кресла с высокими спинками, обитые бордовой кожей. На стене висел портрет основателя банка в золочёной раме, усатого господина с часовой цепочкой; его давно никто не помнил. Окна закрывали двойные шторы. Под потолком медленно вращался вентилятор и гонял по залу табачный дым, никак не решаясь выгнать его совсем.

На столе стояли графины с водой, бутылка «Чивас Ригал», которую никто не трогал, вазочка с колотым льдом, много пепельниц из толстого стекла, раскрытая коробка чикагских сигар и блюдо с пирожными канноли из пекарни через дорогу. Канноли ел только Мальокко.

Рассаживались по старшинству, и это заняло больше времени, чем весь последующий разговор о делах в Нью-Джерси. Во главе стола сел Магаддино. Он был старшим, и в отсутствие Костелло вести собрание выпало ему. Справа от него сел Бонанно, слева Дженовезе. Дальше Анастазия, напротив него Профачи с Мальокко. Луккезе выбрал место в середине стола, лицом к двери, спиной к окнам. Так он садился всегда, в любом ресторане и на любых крестинах.