У Пенни бак, видимо, наполнялся лет так с пятнадцати. А может и раньше. Чопорная школа, отец, который называет грудку индейки «белым мясом», хор по воскресеньям, кузина Аннабел, которую выдают замуж за юриста. И два года над табличками, где богиня в подробностях рассказывает пастуху, что именно ей с ним хочется сделать, а мисс Фэрфакс выводит в переводе что-нибудь благопристойное про «сладость нивы». Фрейд сказал бы, что она сублимировала. Учила клинопись вместо того, чтобы целоваться. Только сублимация — не слив, а крышка. Энергия вроде уходит в науку, а уровень в баке всё равно растёт.

А потом пришёл релизер. Мускулистый красивый парень на экзотическом восьмиколёсном золотом лимузине, с баром, занавесками на окнах и журналами, где голые девушки. Плюс шампанское и мужские руки на плечах. И бак взорвался.

Я, конечно, себе льщу. Будь на моём месте кто другой, с «Дипломатом» и журналами, могло случиться то же самое. Может, и не случилось бы. Но сработало же!

Вот и получается, что женская разборчивость стоит дорого, а платит за неё в итоге сама женщина. Общество — мужчины, церковь, папы-архидьяконы — сначала зашнуровывает её в корсет, натягивает на неё перчатки, ставит рядом компаньонку и учит, что хорошая девушка не хочет ничего и вообще, все что ниже пояса стыдно. Годами так. А потом это общество с изумлением смотрит, как пружина, которую сжимали двадцать лет, распрямляется за сорок минут на заднем сиденье чужого лимузина. И все качают головами: как она могла, такая приличная, из такой семьи… Любовь зла. А любовь здесь вообще ни при чём. Здесь физика.

Умаявшаяся «пружинка» спала у меня на плече.

Пенни отключилась минут через двадцать после люка. Голову положила мне на ключицу, одну руку на мою грудь, и посапывала. Тёмные волосы спутались от ветра, в них так и застряли два яблоневых лепестка. Я не стал их вытаскивать. Будет расчесываться, заберет на память. А память я ей оставил знатную!

* * *

Кембридж начался незаметно: сначала пригороды, потом широкая Массачусетс-авеню, потом всё больше красного кирпича и белых наличников, и вдруг — Гарвард-сквер.

Здесь была весна в чистом виде. Студенты на велосипедах с плетёными корзинами впереди, полными книг. Парни в бежевых брюках и белых замшевых ботинках, в свитерах, наброшенных на плечи и завязанных рукавами на груди, у одного на голове матросская шапочка, хотя до моря отсюда далеко. Девушки в плиссированных юбках и кардиганах на одну пуговицу, с волосами, перехваченными лентой. Газетный киоск на углу, у которого стояли трое и спорили, размахивая свернутым в трубку журналом. Надеюсь, «Ловеласом»!. Букинистическая лавка с выставленными прямо на тротуар ящиками. Кафе, откуда пахло кофе и жареным беконом. Над всем этим зеленели вязы, а за оградой Гарвард-ярда торчали колокольни и шпили.

На «Дипломат» оборачивались. Один велосипедист засмотрелся и въехал в урну.

Я нажал кнопку, и перегородка опустилась.

Хэнк аккуратно рулил и смотрел вперёд с таким видом, будто последние два часа сочинял письмо матери. Я поймал его взгляд в зеркале. Подмигнул. Потом поднял руку и показал два пальца.

Двести бакинских. Двести баксов, гринов, гринбеков, енотов…

Хэнк вздохнул. Долго, со смыслом, как вздыхает человек, который рассчитывал на половину жалованья, а получил вычет. Потом кивнул.

Я осторожно тронул Пенни за плечо.

— Приехали. Куда тебя подвезти?

— М-м…

— Кембридж. Куда тебя?

— К общежитию, — пробормотала она, не открывая глаз. — Рэдклифф, Гарден-стрит.

И вдруг открыла. Распахнула во всю ширь. Посмотрела на мою рубашку, на своё плечо, на мой пиджак, на пустые бутылки, которые катались по ковру, на свои чулки. И залилась краской так густо, что даже веснушки на шее стали не видны.

— О боже! — сказала она тихо.

— Всё хорошо.

— О боже мой!!

— Пенни. Всё хорошо. Мы славно развлеклись, ты прелесть!

Она закрыла лицо ладонями и сидела так, пока я собирал пустые бутылки в бумажный мешок. Потом отняла руки и начала быстро, на ощупь, одеваться. Джемпер, кардиган, юбка, крючки сбоку. Пальцы не слушались. Шпилек на ковре она нашла три из шести и сдалась, просто стянула волосы платком с лошадьми.

Я тем временем завернул в коричневую бумагу всю пачку «Ловеласов», перевязал бечёвкой. Номер с Монро положил сверху.

— Все подписаны, — сказал я. — На последнем мой телефон в Лос-Анджелесе. Надумаешь летом позагорать, покататься на доске — приезжай. Остановишься у меня. Дом большой, места хватит, бассейн, океан в двадцати минутах. Буду рад тебя видеть.

Пенни взяла свёрток двумя руками. Посмотрела на меня. Потом на свёрток.

— Мой отец…

— Твой отец в Солсбери, — сказал я. — А Калифорния очень и очень далеко от Англии.

* * *

Общежития Рэдклиффа стояли квадратом вокруг большой лужайки: красный кирпич, белые колонны, окна с частыми переплётами. Как сообщила мне Пенни, когда перестала смущаться, студентки так и звали это место — Квадрат. На скамейках под деревьями сидели девушки с книгами, на ступенях кто-то курил, из открытого окна на втором этаже пел Синатра.

Когда восьмиколёсный золотой «Дипломат» вполз к тротуару, во дворе стало людно. Сначала девушки со скамеек, потом с крыльца, потом из окон высунулись головы. Кто-то крикнул «Это что, циркачи?», кто-то ответил «Сама ты циркачка, это же лимузин „Ловеласа“!» и побежал наверх, видимо, за подругами.

Красная «Эм-Джи» вкатилась следом и встала, едва не ткнувшись нам в бампер. Джуди выскочила, даже не выключив мотор.

Я открыл дверь, помог Пенни выйти. Она вышла, прижимая к груди свёрток с журналами, в платке, с пятнами на щеках, и встала рядом со мной, глядя в землю.

Джуди подошла вплотную. Сняла очки. Посмотрела на подругу. На платок. На свёрток. На мои руки. Потом снова на подругу.

— Пенни, — сказала она медленно. — А что это вы там устроили в дороге?

— Ничего, — сказала Пенни слишком быстро. — Просто весело было. Шампанского выпили. Кит подписал мне все номера.

— Да? — Джуди склонила голову набок. — А вас из люка я, по-твоему, во сне видела? Я чуть в кювет не съехала!

— Кит показывал люк в лимузине, — сказала Пенни. — Мы смотрели на яблони.

— На яблони, — повторила Джуди. — Ну конечно. А мне?

— Что «тебе»?

— Мне журналы?

Я порадовался своей предусмотрительности. Достал из салона второй свёрток, который успел завернуть, пока Пенни одевалась.

— Тебе тоже. Все подписаны. На последнем мой номер в Лос-Анджелесе. Приезжайте летом отдохнуть. Остановишься у меня. Можете вдвоём.

— У тебя же там зайки живут? Модели.

— И?

— Ты нас вербуешь в свой гарем?

А она остра на язычок. Хорошо, что в «Дипломат» села Пенни, а не она.

— Или уже кое-кого завербовал? — Джуди внимательно посмотрела на подругу. Та опять сильно покраснела.

— К мистеру Миллеру в поместье приезжают губернаторы, мэры, лучшие актеры и актрисы Голливуда — мне на помощь пришел вылезший из машины Хэнк — Ты подумай хорошо, ладно? Ведь Кристофер может и передумать!

Подействовало. Джуди взяла свёрток и прищурилась на меня уже по-другому. Будто оценивала, стоит ли всему этому верить.

— Девушки, — сказал я, — с вами было классно. Но мне пора. Меня ждёт вычислительная машина размером с железнодорожный вагон.

Я поцеловал Джуди в щёку. Она хмыкнула. Обнял и поцеловал Пенни. Она не хмыкнула, а закрыла глаза на секунду, и я почувствовал, как у неё дрогнули ресницы, да и сама она задрожала.

Сел в «Дипломат». Хэнк закрыл за мной дверь и, обходя машину, услышал, как одна девушка из толпы сказала другой: «Это же Пенелопа Фэрфакс с третьего этажа! Та самая, клинопись! Ты видела? Ее поцеловал сам Миллер!». Хэнк посмотрел на меня через стекло с непередаваемым выражением.

Мы тронулись. Двор провожал нас пристальными взглядами. Пенни стояла посреди толпы со свёртком в руках, и её разглядывали так, будто она вернулась с Луны.