Щёки у неё розовели всё сильнее, но она не закрывала журнал. Перешла ко второму номеру, к третьему.

— Вы знаете, у шумеров… В песнях про Инанну… Она там говорит пастуху… — Она запнулась. — Я переводила на прошлой неделе, профессор Крамер сказал, что мой перевод слишком сдержанный. Сказал: «Мисс Фэрфакс, это любовная песня, а не церковное объявление». А я не могу. У меня рука не пишет такие слова.

Она отпила ещё. Это был уже второй бокал.

— Моему отцу пятьдесят восемь лет, и он ни разу в жизни не произнёс слово «грудь». Даже про индейку на Рождество он говорит «белое мясо». А я сижу в «Дипломате» с Кристофером Миллером и смотрю на голых девушек. Если он узнает, он сначала умрёт, а потом отлучит меня от церкви. Причём в таком порядке.

Я засмеялся. Она тоже, коротко, испуганно, будто сама удивилась своей шутке.

— Ты какая-то закрепощённая, — сказал я. — Как будто тебя заколотили в ящик и отправили почтой.

— Я англичанка.

— Это не болезнь, это лечится.

Лекарство было известно. Третий бокал шампанского, потом четвертый. И все это без закуски, на голодный желудок. Может, конечно, девушки поели перед дорогой или в процессе, но что-то я засомневался, глядя, как быстро хмелеет Пенни. Сначала она тихо смеялась моим шуткам, прикрыв рот руками. Потом уже громко, хлопая меня по плечу. Я открыл вторую бутылку, придвинулся к девушке.

Шутки стали откровеннее, потом я предложил массаж:

— Давай я тебе плечи разомну. Ты сидишь так, будто сейчас тебя вызовут к доске читать клинопись.

— Нет такой науки, Кит!

Она посмотрела на меня поверх журнала. Долго. Потом сняла платок, сложила его вчетверо и положила на сиденье. Повернулась ко мне спиной.

Я положил ладони ей на плечи. Под голубым кашемиром мышцы были каменные, как у человека, который полдня держал на вытянутых руках чемодан. Я начал медленно, большими пальцами, от шеи к плечам, и через минуту услышал, как она выдохнула. Ещё через минуту плечи опустились. Она закрыла глаза и чуть наклонила голову вперёд, листая последний, майский номер.

«Дипломат» шёл плавно. Восемь колёс глотали ямы так, что в бокале на баре не дрожало шампанское. За окном тянулись коннектикутские холмы, каменные изгороди, красные амбары, белые церкви с острыми шпилями.

Я вытащил шпильки у неё из узла, одну за другой, и сложил на ковёр. Волосы упали ей на плечи, тяжёлые, тёмные, пахнущие чем-то цветочным.

Пальцы переместились ниже, к лопаткам, потом к шее, к впадинке под затылком. Она не шевелилась. Я наклонился и поцеловал её туда. В шею, сзади, где начинаются волосы.

Пенелопа вздрогнула, замерла.

Потом повернулась ко мне. Глаза у неё были не испуганные. Серые, очень внимательные, и в них было что-то такое, чего я на заправке не заметил.

Она поцеловала меня первой.

Целовалась она неумело, но страстно. Ладонь у меня на затылке, вторая на груди, губы горячие, вкус шампанского…

Я стянул с неё кардиган. Потом голубой джемпер через голову, и волосы ей рассыпались по лицу, и она засмеялась сквозь них, тихо:

— Поверить не могу в то, что сейчас происходит!

Под джемпером белая комбинация на тонких бретелях. Я спустил бретельки с плеч. Грудь небольшая, высокая, бледная, я даже заметил несколько веснушек, которые давно не видели солнца. Маленькие розовые соски, затвердели раньше, чем я к ним прикоснулся. Я взял её в ладони, потом губами. Пенелопа глубоко вдохнула сквозь зубы и вцепилась мне в волосы.

— Я… мне…

— Не надо слов!

Я повёл губами ниже, по рёбрам, по животу. Твидовая юбка оказалась на крючках сбоку, я нашёл их на ощупь. Она приподнялась на сиденье, помогая. Юбка, потом пояс с чулками. Чулки я оставил, они меня возбуждают.

Когда я уложил её на кожаный диван, она на секунду закрыла лицо ладонями.

— Не смотри на меня, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Почему?

— Потому что я… Боже. Мы в машине…

— Лимузине! И нас никто не видит, кроме коров.

Она отняла руки от лица и засмеялась.

Я вошёл в неё медленно. Она охнула, напряглась вся, от плеч до пяток, и замерла. Я остановился. Подождал. Поцеловал её в висок. Пенни не была девственницей. Просто сильно зажата.

Девушка открыла глаза, посмотрела на меня в упор, обхватила руками за шею и притянула к себе. Сама подалась мне навстречу.

И то, что было в ней натянуто, как струна, лопнуло.

Она двигалась вместе со мной, сначала сбиваясь с ритма, потом поймав его. Сжимала мне шею. Шептала что-то, и я не сразу понял, что не по-английски. По-шумерски? Она шептала мне Инанну!

Я двигался в ней всё сильнее, всаживаясь до конца, и кожаный диван под нами поскрипывал, а в стекле перегородки дрожало наше отражение.

Я нагнулся к её уху.

— Хочешь самый сумасшедший секс в своей жизни?

— Да, — выдохнула она. — Да, да!

Над нами в потолке была сдвижная крыша с люком. Я нажал кнопку, в салон хлынуло небо, и ветер, и запах яблонь.

Я подхватил её под бёдра и поднял. Пенелопа ахнула, вцепилась мне в плечи. Мы встали на сиденье, вдвоём, и поднялись в люк по грудь. Она впереди, я сзади, прижимаясь к ней всем телом, не выходя из неё.

Ветер ударил в лицо. Её тёмные волосы взлетели и хлестнули меня по щеке.

Дорога была пустая. Мы уже свернули с паркуэя на старое шоссе, на восток, к Массачусетсу, и впереди до самого горизонта тянулась лента асфальта между холмами. Справа и слева шли яблоневые сады в цвету, ряд за рядом, белые и розовые, и лепестки летели с деревьев и садились нам на волосы, на плечи. Я двигался, Пенни громко постанывая, мне подмахивала.

Каменные изгороди, красный амбар с белой звездой на фронтоне. Вдалеке белый шпиль церкви и над ним ястреб, который висел в воздухе на одном месте, будто его прибили к небу гвоздём. И ни одной машины. Только сзади, далеко, маленькая красная точка, в которой Джуди, наверное, уже видела две головы над крышей «Дипломата» и сигналила так, что слышно было и отсюда.

Пенелопа закричала. Громко, во весь голос, в этот пустой майский Коннектикут, раскинув руки на крыше, как на носу корабля.

Я держал её за бёдра и двигался в ней, и восемь колёс «Дипломата» несли нас вперёд так плавно, что мы попадали в ритм с дорогой, и холмы катились навстречу, и лепестки летели, и она кричала, а потом её крик стал ниже, глуше, и она сжалась вся вокруг меня, и я почувствовал, как во мне самом что-то поднимается от поясницы вверх, неудержимо, как волна.

Глава 27

В тихом омуте черти водятся. В очередной раз убедился.

Будь на месте Пенелопы её подружка, ничего бы не было. Отвязная Джуди с её жвачкой, кудрями, обрезанными маникюрными ножницами, и свитером с чужой «H» на груди болтала бы всю дорогу до Массачусетса. Смеялась бы, пила мое шампанское по десятке за бутылку, как недельная зарплата официанта, рассказывала про перфоленту и, наверное, даже дала бы себя поцеловать. А на третьем поцелуе упёрлась бы мне ладонью в грудь и сказала: «Кит, ты милый, но нет». Таких я видел десятки. Девушка, которая всё время на виду, весь свой огонь тратит на разговоры. У неё ничего не копится.

А дочь архидьякона из Солсбери, которая никогда в жизни не ходила на свидание без компаньонки и не может написать по-английски слово «грудь», чуть не снесла мне люк головой.

У этолога Конрада Лоренца, австрийца, который возится с гусями, есть на это целая теория. Он называет её гидравлической моделью, через несколько лет он её опубликует так, что спорить будут все ученые мира. Каждый инстинкт копит энергию, как вода в баке. Чем дольше бак не открывают, тем выше уровень. А открывает его релизер, ключевой стимул: красное брюшко соперника для колюшки, определённый крик для гусёнка и так далее. И вот что интересно: чем больше накопилось, тем слабее нужен стимул. Голодная птица кинется на тень, похожую на муху. Если бак переполнен, клапан срывает от чего угодно, а иногда вообще без повода. Лоренц называет это реакцией вхолостую.