Выехали в семь утра, Хэнк вёл молча. Когда «Дипломат» выбрался из Бронкса на Хатчинсон-Ривер-паркуэй, он не выдержал.

— Босс.

— М-м.

— Мисс Херст вчера вышла из твоего кабинета в девятом часу. Растрепанная вся.

— И?

— С юбкой задом наперёд. Я по молнии заметил. — Хэнк посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Я у лифта стоял, она мимо прошла и кивнула мне, как королева.

Я засмеялся. Рёбра после «Уолдорфа» отозвались, и я засмеялся ещё раз, уже осторожнее.

— И?

— Ты ее…

— Да.

— Как она?

— Old money.

— Ага… Ясно. Старые деньги.

Дальше пошла Меррит-паркуэй. Дорога для богатых: грузовики сюда не пускают, вдоль обочин леса, каменные мосты над дорогой, и все разные, один в виде готической арки, другой с бетонными виноградными лозами, третий с крылатыми фигурами. Хэнк считал мосты и на двенадцатом сбился. Я смотрел в окно. В Коннектикуте был май, всё зеленело так, будто вчера раздали краску.

Ни Гувера, ни Розенбергов, ни Хьюза. Только мосты, листва и Хэнк, который рассказывал, как в детстве в Миннесоте на спор переплыл озеро в октябре.

* * *

Заправились под Фэрфилдом. Колонки там стояли при маленьком беленьком домике в колониальном стиле, с зелёными ставнями и флюгером. Будто не бензин продают, а варенье и клубнику. Над крыльцом висела вывеска «Эссо».

«Дипломат» въехал на площадку, и на заправке всё остановилось. Водители повылезали из машин, заправщик в белом комбинезоне уронил тряпку. Старик, который мыл стекло у своего «Плимута», так и замер со скребком. Из домика вышла толстая женщина в фартуке, посмотрела, ушла обратно и вернулась с мужем. Мальчишка лет десяти, сидевший на ящике с маслом, начал считать колёса вслух и на «восемь» побежал за отцом.

— Вам полный, сэр? — спросил заправщик шофёра, заглядывая под кузов, будто там мог прятаться ещё один мост.

— Полный. И фары протрите.

У соседней колонки стоял маленький красный кабриолет. «Эм-Джи», английский, двухместный, верх откинут, весь такой пряничный, как и вся заправка. Возле него две девушки, брюнетки, и обе смотрели на «Дипломат», раскрыв рты.

Я вышел размять ноги.

Первая, та, что стояла ближе, была невысокая, крепкая, с короткими тёмными кудрями, будто она сама стригла их маникюрными ножницами перед зеркалом. Очки в черепаховой оправе, как у секретарши, с острыми кончиками, кошачьи. На ней была синяя юбка и мужской свитер крупной вязки с гарвардской буквой «H» на груди, явно с чужого плеча, рукава закатаны трижды. Во рту жвачка. В руке ключи от машины, которые она крутила на пальце.

Вторая была выше, тоньше и вся какая-то натянутая, как струна. Тёмные волосы гладко зачёсаны и собраны в узел, ни одного выбившегося волоска. Бледное лицо, большие серые глаза, очень прямая спина. Твидовая юбка до колена, голубой кашемировый джемпер с кардиганом поверх, жемчужинки в ушах. На голове шёлковый платок с лошадьми, завязанный под подбородком, на носу солнечные очки. Она держала в руках дорожные перчатки и не знала, куда их деть.

Кудрявая выплюнула жвачку в урну и сказала:

— Матерь божья. Пенни, это он!

— Кто «он»? — спросила высокая. Голос английский, с гласными, отшлифованными в хорошей школе, без единой американской заусеницы и вязкости во рту.

— Миллер! «Ловелас»! Ты что, газет не читаешь?

— Я читаю «Таймс».

— Вот поэтому ты и не знаешь ничего. — Кудрявая шагнула ко мне. — Мистер Миллер? Это же вы, правда? Простите, я Джуди Кац. Рэдклифф, лингвистика, четвёртый курс Кембриджа. А это Пенелопа Фэрфакс, она из Англии, учит у нас клинопись. Мы едем обратно в универ, были на свадьбе у её кузины в Гринвиче.

— Кристофер, — представился я. — Можно просто Кит.

— Кит! — Джуди обернулась к подруге. — Слышала?

Англичанка внимательно посмотрела на меня, потом на «Дипломат», потом снова на меня. Порозовела.

— Как поживаете, мистер Миллер? — сказала она. Не спросила, а сказала, по-английски, как говорят на приёме у епископа.

— Клинопись? — спросил я, игнорируя этот дебильный английский смол-толк.

— Ассириология. Я здесь на год, по стипендии. Таблички из Ниппура. В основном хозяйственные документы. Списки овец, выдача ячменя.

— Не только овцы, — встряла Джуди. — Расскажи ему про Инанну.

— Джуди!

— Она переводит шумерские любовные песни, — сообщила мне Джуди с огромным удовольствием. — Богиня Инанна и пастух Думузи. Там такое, что ваш журнал отдыхает. Сзади, спереди, боком… Древняя Камасутра. И вот сидит она над табличками в библиотеке, переводит, краснеет, а сама в жизни ни разу на свидание без компаньонки не ходила. Её отец архидьякон в Солсбери.

Англичанка стала пунцовой до ушей.

— Джудит, я тебя убью.

— А вы куда едете? — спросила Джуди, давая подруге прийти в себя. — И что у вас за тачка? Первый раз такую вижу.

— Немецкий Дипломат. А едем к вам в Кембридж. В Гарвард. Вычислительная лаборатория.

Джуди остолбенела.

— На Оксфорд-стрит? К Эйкену?

— К Дику Вандербильту.

— Да я же там подрабатываю! Перфоленту пробиваю по вечерам! Дик, ну конечно, такой длинный, говорят, богач из семьи магнатов! — Она схватила Пенелопу за рукав. — Пенни! Это судьба, давай попросим автограф!

— Мы на бензоколонке, это неприлично — сказала Пенелопа, вырывая руку.

— Мне не трудно. У меня в Дипломате есть все номера Ловеласа, включая первый с Мэрилин. Могу расписаться на них.

— С Монро⁈ — вот это реально проняло англичанку — Фотосессия на красном бархате?

— Ага. Хочешь посмотреть? Распишусь и подарю каждый номер.

— Нам ехать пора…

— Да и нам тоже. Можем поехать вместе.

Я распахнул дверь, девушки как завороженные подошли вплотную к «Дипломату», заглянули в открытую дверь, посмотрели на кожу, на бар, на ковёр. Переглянулись.

— Пенни. Езжай с ним, возьми для меня номерок Ловеласа. Ну пожалуйста!.

— Что⁈

— Езжай с ним в этом Дипломате. Я поеду следом. Мне же никто дома не поверит, если я скажу, что встретила Миллера.

— Джуди, это неприлично!

— Это двести миль приличного шоссе, — сказала Джуди. — И Кит джентльмен. Кит, вы ведь джентльмен?

Я неопределенно покивал. Иногда джентльмен, иногда нет.

Пенелопа посмотрела на меня, на Джуди, на «Дипломат». Сжала перчатки в кулаке. И вдруг, к моему изумлению, кивнула.

— Только до Кембриджа.

— Только до Кембриджа, — согласился я.

Хэнк, стоявший у заднего колеса, наклонился ко мне, пока Джуди и Пенни секретничали, тоже прошептал.

— Сто баксов на то, что она тебе не даст.

— Двести. Подними перегородку.

* * *

Мы выехали с заправки вместе. Красная «Эм-Джи» с Джуди за рулём держалась за нами, метрах в тридцати, и девушка время от времени сигналила и махала рукой. Мы остались вдвоём в салоне, где можно было вытянуть ноги и не достать до противоположного дивана.

Пенелопа сидела на самом краю, прямая, будто проглотила указку, колени вместе, перчатки на коленях. Платок она так и не сняла.

Я достал из бара бутылку «Кристалла», открыл шампанское. Пробка хлопнула в потолок. Налил ей в хрустальный стакан из бара, себе на донышко.

— За Инанну, — сказал я.

Она отпила. Подумала. Отпила ещё.

— Тут есть телефон⁈ — Пенни увидела трубку на панели.

— Есть. Радиотелефон. Хочешь позвонить куда-нибудь?

— Не-ет.

Я достал пачку журналов, написал на первой странице номера с Монро — «Пенни, в этой жизни ты можешь все!», расписался.

Девушка прочитала надпись, заулыбалась. Потом начала листать номер.

Первые десять минут она молчала, только переворачивала страницы, аккуратно, за уголок, будто это были таблички из Ниппура. Я же подливал шампанское, говорил тосты. Потом начала спрашивать, комментировать. Сначала по одной фразе, потом не останавливаясь.

— Боже мой. Эти девушки… Они все такие… смелые. Решились же раздеться. Перед фотографом. А потом это напечатали, и их мамы это видели. — Она перевернула страницу. — Вот эта похожа на мою кузину Аннабел. Ту, которая вчера выходила замуж. Ой. Нет. Непохожа. У Аннабел точно нет такой груди.