— Редакция в Вене уже предупреждена. «Арбайтер-Цайтунг». Социал-демократы, с нами никто не свяжет. Там есть наш человек в выпуске. Он поставит срочный материал в номер, когда придёт сигнал. Даже если потом потеряет место. В Вене сейчас полно журналистов разных мировых изданий, они подхватят.

— Теперь понимаю, — сказал я медленно. — Это может сработать.

— Только вы тоже должны подготовить все здесь, в Штатах.

— Мы запустим всё сразу в наших изданиях, как только выйдет в Австрии. В тот же день. Газеты, радио, телевидение. Будем так защищать Гувера, что он взвоет. Опровержение на первой полосе, а под ним, мелко, подробный пересказ, что именно опровергаем. Комментарии юристов, «возмущённые» ветераны ФБР, письма читателей. Чем громче защищаем, тем дольше живёт история.

У Майка дрогнул угол рта. Для него, похоже, это был хохот.

— Левая пресса здесь тоже не даст скандалу утихнуть. «Дейли уоркер», «Нэшнл гардиан», ещё пара изданий. — Он чуть замялся. — Скажем так, у них есть друзья, которые помогают им платить за бумагу. Они будут подливать каждый день, с подробностями, с карикатурами. А вы их сразу опровергайте. Каждую статью. Чем больше вы с ними спорите, тем дольше это на первых полосах.

— Пинг-понг.

— Пинг-понг, — согласился Майк. — Только мячик — Гувер.

Он поднялся, выдернул шнур. Ящик под полкой погудел и затих. Майк закрыл коробку, сунул её под мышку.

— Когда вы тут появитесь? — спросил я.

— В пятницу днем. Сяду за руль вашего шикарного Дипломата и мы отправимся в Вашингтон. Вы где планируете остановиться?

— Как обычно, в «Уилларде».

— Бронируйте два номера. Мне обычный стандарт.

— Хорошо

Дверь за ним закрылась. Я подошёл к окну. Над Ист-Ривер уже было совсем темно, по мосту Куинсборо ползли огоньки машин.

Я потёр руки.

Директор ФБР, его заместитель, номер тринадцать. Не самый удачный номер Эдгар выбрал.

Должно получиться.

Но хожу я, конечно, по очень тонкому льду!

* * *

Телефон зазвонил минут через пять после того, как за Майком закрылась дверь. Внутренний.

— Кит. — Голос Эстер был с той самой одна восьмая вызова, который она позволяла себе в отношении меня. — А почему это у лифта стоит Хэнк и никого не пускает на директорский этаж? Он мне сказал, что ты «на совещании», и встал так, что мимо него не протиснешься.

— Важные переговоры были, — сказал я. — Уже закончились. Заходи.

— Бегу.

Я позвонил вниз, на пост у лифтов, и сказал Хэнку, что Эстер можно пускать, но больше никого не надо. Потом откинулся в кресле и закрыл глаза. Ящик Майка ещё как будто гудел у меня в ушах. Двенадцатый номер, тринадцатый номер, «Арбайтер-Цайтунг», Розенберги.

Каблуки в приёмной. Дверь.

Я открыл глаза и забыл про Розенбергов.

На Эстер была юбка Оливии. Та самая. Широкая, клёшем, тёмно-вишнёвая, в крупную складку, и короткая, выше колена на добрую ладонь. Белая шёлковая блузка, заправленная под узкий чёрный пояс, верхняя пуговица расстёгнута, вторая тоже. Чулки со швом. Чёрные лодочки на каблуке, которые она в редакции никогда не носила, потому что, по её словам, в таких невозможно бегать по этажам. Волосы распущены, каштановая тяжёлая волна на одно плечо. Помада не винная, как обычно, а красная, яркая. Только берета не хватало — очень французский образ.

Она остановилась в дверях, держась за ручку, и смотрела, как я на неё глазею.

— Эстер, — сказал я. — Это что?

— Юбка…

— Я вижу, что юбка. Ты же сама всех разогнала! Оливия сегодня пришла в платье, как у монашки из хорошего монастыря. Курьеры на этаже в трауре. А ты?

— А я… — Она закрыла за собой дверь, и я услышал, как щёлкнул замок. — А я это для тебя надела. Все уже ушли.

Она отошла от двери на середину кабинета и крутанулась на каблуках. Юбка взлетела колоколом, показала резинки чулок и кусочек белого кружева над ними, и опала.

— Ну как?

— Повтори, я не разглядел.

Она повторила.

— Через пару месяцев уже не поношу, — сказала она, остановившись. — Растолстею. Буду ходить в балахонах, как беременная слониха. Так что смотри, пока можно.

Я встал, обошёл стол, сгрёб её в охапку и сел обратно в кресло вместе с ней. Эстер ойкнула, но устроилась у меня на коленях боком, обняв за шею.

— Дай-ка всё потрогать, — сказал я. — Для истории.

Я положил ладонь ей на колено. Голое, тёплое, нейлон кончался выше. Повёл руку вверх, по гладкому шву, до резинки, до полоски кожи над ней. Эстер перестала улыбаться. Щёки у неё начали розоветь, потом краска поползла ниже, на шею, в расстёгнутый ворот. Она дышала уже не так, как в дверях.

— Подожди, — сказала она. И не отодвинулась. — Подожди. Я же чего пришла…

— Чего?

— Званый ужин у бабушки. Девятого. Ты обещал!

Я убрал руку с её бедра.

— Девятого не могу.

— Кит!

— Девятого у меня Гувер и Хьюз в Вашингтоне. Гольф в «Гринфилде».

Она перестала краснеть. Посмотрела на меня по-другому, по-взрослому.

— Это та самая встреча?

— Та самая.

— Там всё будет решаться?

— Постараюсь, чтобы не решилось ничего. Постараюсь отложить. Отойти на запасные позиции, выиграть время. Мне сейчас время важнее денег.

— И правильно, — сказала она. Подумала, потрогала пальцем пуговицу на моей рубашке. — Слушай. А может, тебе вообще помириться с Говардом? Ну что вы как два барана на мосту. Он упрямый, ты упрямый. Он тебя ненавидит, ты его… Кит, вы же деньги вместе зарабатываете. На твоём месте дед бы уже давно с ним пообедал.

Я подумал, что её дед с Хьюзом вряд ли мог пообедать, если бы узнал, что Говард заказал его семье Профачи.

— Подумаю, — сказал я.

— Подумай. — Она тут же переключилась. — Тогда десятого! Я поговорю с бабушкой.

Десятого вечером ужин на Пятой авеню, а одиннадцатого я должен сидеть в федеральном суде в Лос-Анджелесе рядом с Ларри. Если улететь ночным рейсом в одиннадцать вечера, с посадкой в Чикаго, к шести утра по-калифорнийски буду на месте. Не высплюсь, но успею.

— Ладно, — сказал я. — Пусть десятого.

Пока мы договаривались, Эстер чуть поменяла положение. Перекинула ногу через подлокотник, развернулась ко мне лицом и села верхом. Юбка легла вокруг нас вишнёвым кругом. И начала медленно двигать бёдрами, взад-вперёд, будто устраиваясь поудобнее, хотя устроиться удобнее уже было некуда.

Куда делась усталость после «Уолдорфа», я так и не понял. Всё встало раньше, чем я об этом подумал.

Эстер это почувствовала. Улыбнулась уголком рта, и в улыбке была уже не одна восьмая вызова, а целых три восьмых.

— Прямо тут? — спросил я. — Или пойдём в спальню?

— Хочу прямо тут.

Она приподнялась, сунула руки под юбку, и через секунду что-то белое, кружевное улетело на ковёр, к ножке стола. Потом её пальцы взялись за мой ремень. Пряжка, пуговица, молния. Я приподнялся в кресле, помогая, и брюки вместе со всем остальным съехали до колен.

Эстер опустилась на меня медленно, закусив губу, не отрывая от глаз. Выдохнула. Начала двигаться.

Сначала осторожно, будто проверяла, на месте ли всё. Потом увереннее. Ладони у меня на плечах, юбка колышется, каблуки уперлись в низ кресла. Волосы упали мне на лицо, она откинула их назад и запрокинула голову, и в вырезе блузки ходило горло. Она постанывала, сначала тихо, сквозь зубы, потом громче. Кресло под нами поскрипывало в такт. Быстрее. Ещё быстрее.

Я держал её за попку, под юбкой, и думал о вещах, о которых в такую минуту думать не положено.

Вот она, прелесть беременных девушек. Можно не бояться заделать ребёнка. Он уже есть. Не надо ни резинок, ни расчётов, ни этого вечного «вовремя выйти». Ни о чём не надо думать.

Вообще ни о чём.

И я перестал думать.

Глава 26

Поездка в Кембридж на следующий день оказалась очень кстати. Мне нужно было проветрить голову.