— Буду.

— Голди передаёт привет. — Он помолчал. — Шучу. Её нет, она в Ньюпорте у матери.

— Тем лучше.

— Тем лучше, — согласился Дик и засмеялся.

* * *

А дальше день понёсся, как всегда.

В девять пришла Эстер с версткой завтрашних номеров. В половине десятого прибыла Мардж, сразу с порога: проспект эмиссии облигаций готов. Морганы прислали последнюю корректуру, сорок семь миллионов, двенадцать лет, четыре и три четверти процента. Вайнберг лично прошёлся по тексту и вычеркнул два абзаца, которые, по его словам, «читаются как реклама пылесосов». Мы сели втроём над рыбой. Мардж водила карандашом по цифрам, Эстер спорила за каждое слово в разделе про риски, я подписывал страницу за страницей. Похоже нужно устраивать пресс-конференцию, впаривать займ инвесторам на роуд-туре. Но это уже работа банкиров, они и так получат охренительную комиссию с этой истории.

В одиннадцать позвонил Аарон из Лос-Анджелеса, у них там было восемь утра, по поводу понедельника и Ларри. В двенадцать — Дрейк, по поводу RKO — там нас послали прямым текстом, надо судиться, чтобы вернуть права на сценарий. В час принесли сэндвичи, которые никто не съел. В три Мардж выбила у меня подпись под майским дивидендом, в четыре Эстер унесла верстку обратно, исчерканную до неузнаваемости.

Я сидел, потирая виски, а за окном над Манхэттеном садилось солнце.

Голова гудела. Тело ныло везде, где только можно. Рёбра, плечи, поясница. Я подумал, что в гольф в субботу буду играть, как столетний старик, и Гувер это заметит.

Ну что же…

Последний, самый важный звонок раздался без десяти шесть. Оливия сняла трубку, крикнула мне в дверь:

— Кристофер, это из пиццерии. Говорят, уточнить заказ. Ты что-то заказывал?

— Да.

— Переключаю

Я мысленно перекрестился, взял трубку.

— Миллер.

— Добрый вечер, сэр. — Голос молодой, с лёгким бруклинским акцентом. Где-то на заднем плане гремели противни. — Вы у нас заказывали пиццу. Уточняем: пепперони, четырнадцать дюймов?

У меня прямо аллилуйя сыграла внутри. Берия вписался, Кобулов тоже.

— Пепперони, — сказал я, улыбаясь — Четырнадцать дюймов.

— Заказ подтверждён, ждите, курьер сейчас приедет. Приятного вечера, сэр.

Щелчок.

Я положил трубку и откинулся на спинку кресла. Посидел так, глядя в потолок.

Пепперони!

Москва дала добро.

Глава 25

Оливия ушла в шесть, так и не поняв, почему я выставил её из приёмной почти на час раньше обычного. Я сидел в кабинете с выключенным верхним светом, при одной настольной лампе, и смотрел, как гаснет закат над Ист-Ривер.

В шесть двадцать в приёмной стукнула дверь.

Тот же Майк. Высокий, на полголовы выше меня, брюнет с длинным породистым лицом. Та же фирменная куртка пиццерии и те же дорогие коричневые туфли с перфорацией. Туфли он, видимо, не менял принципиально. Коробку от пиццы он держал перед собой обеими руками, ровно, как официант держит торт.

Выглянул в приёмную, закрыл дверь, нашёл ту же розетку под книжной полкой. Щелчок тумблера. Гул, потом шипение.

— Добрый вечер, Кристофер.

— Добрый. Пиццы опять нет?

— Опять нет. — Он сел в кресло напротив, не снимая куртки, и положил руки на колени. — Операция одобрена. Лично товарищем Берией.

Я облегченно кивнул. Радоваться второй раз за день сил уже не было.

— Есть новости, которые вам надо знать, — сказал Майк. — Вчера Эйзенхауэр повторно отклонил прошение Розенбергов о помиловании. Казнь назначена на конец июня. Синг-Синг, электрический стул. Оба супруга сразу.

— Погрузите меня в контекст.

— В Москве крайне недовольны. Это не просто два американских коммуниста, которые попали под каток Трумэна… Сейчас идут переговоры в Вене, и наша сторона увязала их дело с Кореей и разрядкой. Юлиус ладно, им мы готовы пожертвовать. Но если американцы посадят на стул мать двоих детей, переговоры, скорее всего, сорвутся. — Он помолчал. — На казни настаивает Гувер. Это его ФБР разработало и взяло Розенбергов. Для него это личное — лучшее дело за многие годы.

У меня екнуло внутри. А что если Бюро прямо сейчас разрабатывает и Майка тоже? Не отправлюсь ли я вслед за Розенбергами в Синг-Синг? Видимо, Майк что-то понял по моему лицу, произнес успокаивающе:

— Не волнуйтесь, я чист. Дважды проверился, прежде чем к вам прийти. Слежки не было, пиццерия тоже не засвечена.

— Ладно… А в чём там суть, напомните? — сказал я. — Я практически не следил за делом Розенбергов, оно уже давно тянется.

Майк посмотрел на меня внимательно, будто прикидывал, проверяю я его или правда не помню. Потом пожал плечами.

— Летом пятидесятого арестовали Юлиуса Розенберга, инженера, через месяц его жену Этель. Обвинение — заговор с целью шпионажа, передача атомных секретов Советскому Союзу. Главный свидетель — родной брат Этель, Дэвид Гринглас. Он служил механиком в Лос-Аламосе. Его самого взяли первым, и он, чтобы вытащить из-под суда свою жену, дал показания на сестру и зятя. Сказал, что Этель печатала на машинке его записи. Судья Кауфман дал обоим смертную казнь. Сказал в приговоре, что из-за них погибли американцы в Корее, хотя это бред, конечно. Гринглас получил пятнадцать лет, его жену не тронули вообще. У Розенбергов двое сыновей, десять лет и шесть, сейчас в приемной семье. Мы пытались обменять хотя бы Этель c детьми, но не получилось, Трумэн уперся.

— То есть Эйзенхауэру дело Розенбергов досталось как бы по наследству?

— Именно. Чемодан без ручки. Гувер требует казни, ссориться с ним президент не хочет.

— Значит, если Гувера не станет… — начал я.

— Если Гувер окажется в центре масштабного, ему будет точно не до Розенбергов, — согласился Майк, — А без него Эйзенхауэр может и передумать. Он генерал. Ему этот электрический стул ни к чему, его в спину толкают, плюс у нас есть адвокаты, которые нашли процессуальные нарушения. В Верховном суде есть судьи, готовые отложить казнь, если давление ослабнет. Тот же Дуглас. Отсрочка — это месяцы, даже годы. А за это время всё поменяется.

— Гарантий-то никаких.

— Никаких. Но это шанс, и мы обязаны им воспользоваться.

— Хорошо, — сказал я. — Каков план?

Майк помассировал лицо, тихо произнес:

— Мы кое-что успели узнать. Гувер же играет с вами в гольф девятого мая?

— В «Гринфилде», в десять. И тащит с собой Хьюза.

— Не только его. Секретарь директора забронировал на ночь с девятого на десятое номер в жилом крыле клуба. Тринадцатый.

— И?

— Возможно, после ужина он заночует там со своим заместителем.

— По-прежнему не понимаю пока вашего плана.

— Он очень прост, — сказал Майк. — Мы от имени одного из членов клуба, который сейчас в Европе и вернётся не раньше июля, позвонили и забронировали соседний номер, двенадцатый. Он стоит встык к спальне тринадцатого. Стена общая, старый дом, перегородка из бруса и штукатурки. Вы провезёте меня на территорию как своего шофёра. В клубе к шофёрам гостей никто не присматривается, их кормят на кухне и забывают. Потом, после гольфа, сами, незаметно сядете за руль и уедете. Шофёр, то есть я, останется. Остальное дело техники.

— Что остальное⁈

— Небольшое замаскированное отверстие на уровне картины. Фотографии микрокамерой. Аудиозапись их развлечений. — Майк пожал плечами. — У нас есть аппаратура, которая снимает в темноте, если в номере горит хотя бы ночник. Гувер, насколько нам известно, без ночника не спит. Все должно получиться.

Я представил себе: суббота, вечер, «Гринфилд», клубный ресторан с оленьими головами на стенах, директор ФБР и его заместитель поднимаются по лестнице в жилое крыло. А за стенкой, в двенадцатом, сидит в темноте высокий брюнет в дорогих туфлях и ждёт, когда они начнут развлекаться.

— Дальше.