Весь этаж мы, кажется, разбудили. Может, и два.

Ушёл я в начале седьмого. Мэрилин спала поперёк кровати, раскинув руки, один чулок по-прежнему висел на абажуре. Я поцеловал её в плечо и не стал будить: в девять у неё грим, лицо не должно быть отекшим. А что помогает лучше, чем хороший сон?

Внизу, в пустом холле, ночной портье, молодой, рыжий, поднялся мне навстречу из-за стойки. Вытянулся, как перед Макартуром, который жил тут после отставки. Огляделся по сторонам, достал из-под стойки свежий номер «Ловеласа», тщательно завёрнутый в «Нью-Йорк таймс».

— Мистер Миллер… Простите за дерзость. Не подпишете? Для меня лично.

— Как вас зовут?

— Шон.

Я подписал. «Шону от Кита. Держись и не сдавай позиций!».

* * *

На заднем сиденье «Дипломата» я закрыл глаза и откинул голову на спинку. Парк-авеню просыпалась: дворники с метлами, молочные фургоны, первые такси, разносчики газет…

А что, если сделать ей предложение?

Мысль была дурацкая, но я её додумал. Покрутил так и сяк.

Она согласится. В этом сомнений не было. Подарю дорогое кольцо, ускорюсь с долей в продюсерской компании… Газеты, «пират, захвативший „Херст Корп“, женится на королеве экрана», фотографы на ступенях церкви, Занук в бешенстве, вся Америка на ушах.

Это будет свадьба десятилетия.

А потом?

А потом я буду ждать её со съёмок, с премьер, с гастролей, из какой-нибудь новой Кореи типа Вьетнама, откуда угодно. Она будет любить меня, честно, по-своему. И ещё сорок миллионов человек. Такую женщину нельзя забрать себе целиком. Она никогда не будет моей до конца, на сто процентов. Она принадлежит всем: солдатам в Корее, швейцарам, которых помнит по имени. Мне достанется доля, как акционеру. Так себе сделка.

Нет. Не надо предложения.

— Осунулся, босс, — сказал Хэнк, глядя на меня в зеркало. — Совсем себя не щадишь.

— Не берегу, — согласился я.

— А надо бы. Мы же рядом с Голливудом живем, там этих актрис…

— Таких нет и не будет.

— Точно? Ну Монро смазливая, мужиками вертит, холеная… Но Мэнсфилд не хуже, а Ван Дорен вообще потрясающая, такая чувственная.

— Мэй вообще фригидная. Я ее попробовал зимой, там внутри лед.

— Да ладно! — не поверил Хэнк.

— На вечеринке на крыше Ловеласа. Она пришла с Монро — они тогда дружили. Выпила, мы потанцевали. А потом я ее трахнул в фотостудии у Берни.

Хэнк так резко посмотрел в зеркало, что «Дипломат» вильнул.

— Она ж на всех смотрела, как на прислугу на последней вечеринке в поместье! Даже на Хьюза.

— На Брандо особенно. — Я прикрыл глаза, вспоминая. — Монро уехала с Блаустином, а Мэй осталась. Сказала, что возьмёт такси. Потом медляк, и я ей говорю: внизу, в студии, есть особая папка. Голые модели будущих номеров. Она: «Я хочу взглянуть». Таким тоном, каким заказывают устриц. Я спустился первым, достал «Райский сад» у Берни из сейфа. Через пять минут стук каблуков.

— И?

— И она встала к столу, спиной ко мне, оперлась ладонями и начала листать. Камилла, Кристи с яблоком, близняшки. Я сзади. А она, оттопырив попку, листает. Понимаешь, Хэнк? Сама подол задрала. Деловито, как бумаги на подпись подают.

— Серьезно?

— Ага. Я её трахаю, а она страницы переворачивает. Как будто в приёмной у дантиста журнал смотрит.

Хэнк беззвучно затрясся за рулем.

— До конца листала?

— До разворота с близняшками. Там остановилась и спросила, правда ли я это напечатаю. Деловым таким голосом. Я так до сих пор и не знаю, кончила она или нет.

— Так это… — Хэнк вытер глаз костяшкой пальца. — Получается, папка Берни ей понравилась больше, чем ты, босс.

— Вот это и обидно.

— И что, хуже Монро?

— На двести процентов, — сказал я. — Фригидная сука. Мраморная статуя в чулках со швом. С Мэрилин хоть отель разбудишь, а с этой я будто экзамен сдавал. Причём не уверен, что сдал.

Хэнк захохотал уже в голос и стукнул ладонью по рулю.

— Будет что вспомнить в старости!

— Хэнк, вот представь. Тебе семьдесят пять. Ты сидишь в кресле-качалке на веранде где-нибудь в Миннесоте, внуки бегают. Что ты будешь вспоминать?

Хэнк подумал. Повернул руль.

— Корею, наверное. Окинаву. Как тебя в камере тренировал.

— А как ты в молодости себя берёг, будешь вспоминать?

— Не-а.

— Вот и я не буду.

* * *

В офис приехали в половине восьмого. На этаже никого, только уборщица в конце коридора гоняла пылесос, и Оливия, которая всегда приходила раньше всех.

Я её сначала не узнал.

Короткая клешеная юбка, от которой на тридцать четвёртом этаже сворачивали шеи все курьеры, исчезла. Вместо неё было тёмно-серое шерстяное платье, прямое, ниже колена, с длинным рукавом и белым отложным воротничком. Поверх — жакет на одну пуговицу. Туфли на низком каблуке. Волосы, обычно уложенные волнами и отброшенные назад, теперь стянуты в гладкий тугой узел на затылке, ни одной выбившейся пряди. Из украшений — те же крошечные гвоздики в ушах. Помада почти незаметная.

Видимо, Эстер всё-таки устроила разгон. Судя по воротничку, Эстер шуток не шутила.

Самое смешное, что вышло почти один в один, как вчера у Мэрилин. У той синее, у этой серое, воротничок один и тот же, скромность до самого подбородка. Только эффект получился обратный. Когда тебе запрещают показывать грудь пятого размера, узкое платье это скрывает примерно так же, как газета скрывает слона. И бюст Оливии под серой шерстью выглядел теперь не как приглашение, а как государственная тайна.

Она подняла голову от машинки, оглядела меня и сочувственно поцокала языком.

— Кристофер, у тебя глаза запали так, будто ты три ночи не спал.

— Одну. Сейчас лягу, вздремну.

— Вздремнёте. В июле. — Она тронула узел на затылке. — Это была, видимо, очень длинная ночь.

— Длинная.

Оливия встала, обошла стол, взяла у меня из рук шляпу. Задержалась рядом на секунду дольше, чем нужно было, и облизнула губы.

— Может, я могу чем-то помочь? Кофе. Массаж плеч. Что-нибудь ещё…

— Нет, нет. — Я покачал головой. — Сегодня я пас. Слушай. Будет звонить девушка, её зовут Лючия. Дай ей контакты мисс Монро в «Уолдорф-Астории», номер, телефон. Мисс Монро лично занимается её вопросом, всё решит с режиссёром. И будь с этой девушкой очень вежлива.

— Поняла. — Она уже записывала. — Кто она?

— Крестница одного очень важного человека. Дальше. Соедини меня с Диком Вандербильтом, вычислительная лаборатория в Кембридже.

Оливия подняла бровь при слове «Вандербильт», но промолчала, пошла к книжному шкафу, нашла телефонный справочник, начала его листать.

Я зашел в кабинет, сел за стол и посмотрел в окно.

Как бы ни сложился гольф девятого мая, тему с вычислительными машинами надо развивать. Газеты, журналы, телевидение — всё это очень конкурентный бизнес с падающей маржой. Да, сейчас ящик выстрелит. Но туда сразу рванет куча сеток. А с ПК можно прикрыться патентами. Способы вывода информации на экран, клавиатура, мышка, строение системного блока. Может не все получится защитить, но кое-что точно. Плюс биржа. На Уолл-стрит еще не прочухали, но скорость вычислений, обработки котировок — это живые деньги. И биржа это тоже монополия. Ну или олигополия точно. А там где концентрация, там маржа.

И ещё Дика надо просто поблагодарить. По-человечески. За тот ужин после Оямы, за солонку в руках и за слова, которые ему дались нелегко. Если бы не он, я бы сейчас не знал про заказ Профачи, не поехал бы к Луккезе. И скорее всего через месяц уже лежал бы в морге.

Телефон звякнул.

— Мистер Вандербильт на линии.

— Кит! — Голос у Дика был бодрый, с утра, видно, уже на ногах и уже в лаборатории. — Ты где?

— В Нью-Йорке. Помнишь, ты звал смотреть машину?

— Конечно, помню! Приезжай!

— Завтра нормально?

— Да без проблем. Закажу на тебя пропуск, тут с этим строго, вояки сидят на каждом шкафу. Записывай. Оксфорд-стрит, тридцать три, Кембридж. Кирпичное здание за музеем естественной истории, на нём табличка «Вычислительная лаборатория». Спросишь меня на проходной. Приезжай к обеду, после двух машина посвободнее.