— Четвёртое.

Вот на четвёртом я замешкался. Как это объяснить?

— Четвёртое: хаос — это нормально. Порядок — исключение, и временное. Он кажется вечным, пока стоит, а потом в один день рушится. Банк, страна, студия, контракт, всё что угодно. Тот, кто это понимает, не паникует, когда земля уходит из-под ног. Он заранее знает, что уйдёт. Ему не надо оплакивать прошлое, он думает, что делать с тем, что есть.

— Меня в детстве переставляли из дома в дом, — сказала Мэрилин. — Приюты, приёмные семьи. Как мебель. Я ни разу не знала, где буду жить через месяц.

— Поэтому ты и выжила там, где другие сломались бы. Ты это правило знаешь лучше меня.

Она отвернулась к окну. Мы уже въезжали на Белт-паркуэй, слева в темноте шёл залив, и на воде дрожали огни Кони-Айленда.

— Пятое, — сказала она, не поворачиваясь.

— Пятое: не идеализировать людей. Даже тех, кого любишь. Не надо считать, что все вокруг будут жить по твоим правилам. Люди разные, у них свои интересы, и интересы меняются. Это не значит, что надо всех подозревать, от этого с ума сойдёшь. Но с партнёром всё пишешь на бумаге, даже если он твой друг. Особенно если друг.

— А с женщиной?

— А с женщиной… — Я подумал. — Возьмём, например, тебя.

Она повернулась.

— Меня⁈

— Можешь ты завтра начать встречаться с кем-то другим? С каким-нибудь богатым политиком, из старой семьи, из клана?

Она перестала улыбаться.

— Можешь! Расстроит это меня? Да. Буду страдать, пить и злиться. Разрушит это меня, мою жизнь? Нет. Потому что я с самого начала знаю, что так может случиться.

Мэрилин рассмеялась и махнула на меня рукой.

— Какие политики, Кит? Ты их видел? Они же все старые, лысые и женатые. И пахнут нафталином. Я на одном приёме в Вашингтоне танцевала с сенатором, у него вставная челюсть щёлкала в такт.

Я улыбнулся.

— Ну вот, допустим, сенатор Кеннеди. Вполне красавчик. И богат.

— Это его отец богат. — Она прищурилась. — И у него, говорят, девушка есть. Какая-то Бувье. В газете работает, ходит по улицам с фотоаппаратом и задаёт прохожим дурацкие вопросы.

— Когда это кому мешало?

Мэрилин засмеялась так, что Хэнк за перегородкой обернулся. Я засмеялся вместе с ней.

* * *

«Уолдорф-Астория» в половине первого ночи сияла так, будто на Парк-авеню ждали короля. Под козырьком стояло четыре такси, лакированный «Бентли» и двое швейцаров в ливреях с золотыми галунами. Из-под козырька выходила пара во фраке и в вечернем платье, явно с какого-то бала.

Хэнк подкатил «Дипломат» прямо к ступеням. Золотой лимузин на восьми колёсах встал поперёк всего этого блеска. Швейцар, который уже шагнул к такси, так и замер с поднятой рукой. Водители вылезли из машин. Пара с бала забыла, куда шла.

Я открыл дверь, помог выйти Мэрилин.

— Кто это? — громко спросила женщина в вечернем платье.

— Не знаю, — сказал её спутник. — Махараджа, наверное. — Махараджа в таком костюме? Господи, это же Монро!

Дама в вечернем платье сказала «Ах!» и схватила спутника за рукав. Швейцар опустил руку.

— Мисс Монро, добро пожаловать, — сказал он, как будто она каждую ночь возвращалась к нему босиком.

— Спасибо, Генри.

Она даже помнила, как его зовут! Вот это класс.

Мэрилин наклонилась ко мне, прошептала на ухо:

— Зайдёшь?

— Почему бы и нет…

— Хэнк, — сказал я, захлопывая дверь «Дипломата», — утром заберешь меня.

— Во сколько, босс?

— Утром.

Олсен кивнул так, будто ему сообщили что-то давно известное, и тронул машину.

* * *

Номер был на высоком этаже, с окнами на Парк-авеню. Гостиная, спальня, ванная с позолоченными кранами. MGM явно не экономила. На столике у окна стояла корзина белых роз с карточкой студии, рядом лежали сценарий с закладками, пачка фотографий для подписи, пудреница и бутылка шампанского.

И ещё на тумбочке стоял маленький переносной проигрыватель в чемоданчике из коричневой кожи. Рядом с ним стопка пластинок.

— Свой, — сказала Мэрилин, увидев, куда я смотрю. — Вожу с собой везде. В отелях по радио ночью одни проповедники.

Она включила только торшер у дивана. Абажур был розоватый, и в комнате стало видно только диван, кресло и её. Потом опустилась на колени перед проигрывателем, перебрала пластинки, вытащила одну и поставила.

Иголка зашуршала. Потом из динамика пополз саксофон: низкий, тягучий, ленивый, будто он только что проснулся в чужой постели и не торопится уходить. «Харлем ноктюрн».

— Сядь, — сказала она.

Я сел в кресло.

Мэрилин встала посреди комнаты. Босая, в тёмно-синем платье с белым воротничком школьницы, в перчатках, с жемчугом. Посмотрела на меня. Смущения на лице больше не было.

Сначала перчатки. Она снимала их по одному пальцу, глядя мне в глаза, тянула зубами за кончик. Одну бросила мне на колени. Вторую уронила на пол и наступила на неё.

Потом подняла руки и вытащила шпильки. Волосы упали на плечи.

Саксофон вывел длинную ноту и повис на ней.

Она повернулась ко мне спиной и через плечо посмотрела, всё ли я вижу. Я всё видел. Пуговицы у этого платья шли сзади, от воротника до поясницы, мелкие, обтянутые тканью, штук двадцать. Она дотянулась до верхней, расстегнула. Вторую. На третьей остановилась.

— Дальше не достаю, — сказала она.

— Это намёк?

Монро засмеялась.

Я встал. Она стояла спиной ко мне, и под пальцами пуговицы оказались ещё меньше, чем выглядели. Четвёртая. Пятая. С каждой пуговицей платье расходилось на спине, и под ним была кожа, тёплая, в веснушках на лопатках, о которых не догадался даже фотограф того самого календаря.

На десятой она поймала мою руку и остановила.

— Сядь, — сказала она снова. — Я сама.

Я сел.

Платье она сбросила одним движением плеч, и оно упало к её ногам тёмно-синей лужей. Она переступила через него осторожно, на здоровую ногу. Осталась в белом: комбинация с кружевом по краю, пояс, чулки. Жемчуг на шее.

Саксофон сменился трубой, и где-то за трубой застучали щётки по барабану.

Мэрилин села на подлокотник дивана, вытянула больную ногу, отстегнула чулок от пояса и начала скатывать его вниз, от бедра к колену, от колена к щиколотке. Тут было не до спешки. Ей надо было беречь ногу, и она превратила это в самое красивое, что я видел в своей жизни, в обеих жизнях.

Чулок она бросила на торшер. Он повис на абажуре, и свет в комнате стал ещё розовее.

Второй чулок полетел в меня.

Она встала, подошла и остановилась передо мной, так близко, что колени касались моих коленей. Пахло вином дона, морем, апельсинами и её духами. Наклонилась, оперлась ладонями о подлокотники кресла.

— А теперь, — сказала она, — расскажи мне ещё раз про пятое правило. Про то, как ты будешь страдать.

Ее рука начала медленно расстегивать мою ширинку.

— Не буду, — сказал я. — Не сегодня.

Пластинка доиграла, иголка соскочила на последнюю дорожку и зашуршала по кругу. Никто из нас не встал, чтобы её поменять.

Глава 24

Ночь с Мэрилин меня выпотрошила.

Я думал, после стриптиза, после того как пластинка отшуршала своё на последней дорожке, и секса прямо в кресле, мы просто уснём. Мы и уснули. Часа на три.

Потом меня разбудили. Тёплая ладонь на груди, потом на члене, дыхание в ухо, шёпот:

— Ки-ит! Мне приснились острова. Помнишь, утром, когда кричали попугаи и ты был сзади? Я хочу повторить.

Я помнил. И внутри у меня всё рвануло разом, будто кто-то бросил спичку в бочку с бензином. Я перевернул её на колени одним движением, намотал платиновые волосы на кулак и потянул к себе, прогибая ей спину. Вошел и начал двигаться. А Мэрилин, вскрикивая на каждом толчке, подавалась назад, сама насаживаясь на меня. Дальше помню плохо. Помню, что изголовье кровати в «Уолдорф-Астории» стучало в стену, и стена была не такой уж толстой. Помню, что в какой-то момент она уже не стонала, а кричала. И помню, что так меня не накрывало ни разу, ни в этой жизни, ни в прошлой.