Он раскрыл книгу. Бумага цвета сливок, плотная, через три с половиной века ни одного пятна. Латинский шрифт, красные заглавные. На форзаце бледная надпись чернилами, в две строки, почерком человека, который писал гусиным пером всю жизнь.
Хэнк за моим плечом перекрестился. Мне кажется, сам того не заметив.
— Сколько?
— Четыре тысячи двести.
Хэнк присвистнул, не разжимая губ. Краус поглядел на него с одобрением, будто тот правильно оценил книгу.
— Беру без торга. — Я достал чековую книжку, ручку. — Заверните так, чтобы было не стыдно положить на стол дону.
— Разумеется, — покивал Краус, ушел обратно наверх.
Он упаковал Библию в коробку из светлого дерева, переложил шёлковой бумагой и перевязал белой лентой. Белой, потому что причастие.
Внизу, в машине, я отсчитал в конверт двадцать сотенных. Теперь я готов.
Глава 20
Мы выбрались из Мидтауна в начале шестого. Я купил темный костюм, черную рубашку и узкий галстук. Плотно пообедал. Коробка от Крауса лежала рядом со мной на сиденье, белая лента поверх светлого дерева. Хэнк уже свернул к Бэттери-тоннелю, когда на передней панели зазвонил радиотелефон.
— Мистер Миллер? Вас соединяют из вашего офиса.
Щелчок, шорох.
— Кристофер, — голос Оливии. — Тут мисс Монро на линии. Переключаю?
— Соединяй.
Ещё щелчок.
— Кит!
Голос был такой, будто она звонила из ванной: гулкий, с эхом.
— Я в Нью-Йорке! Прилетела вчера, а утром сразу в грим. Соскучилась по тебе ужасно! Ты где?
— В машине. Еду на Лонг-Айленд. А ты где снимаешься?
— В метро! Старая станция в Бруклине, её закрыли сто лет назад, MGM её арендовала для съемок Привидения.
Я посмотрел на часы. Пять сорок. Успеваю.
— Мэрилин. Хочешь попасть на интересную вечеринку?
— На какую?
— Быстро отвечай. Да или нет?
— Да!
Она даже не дослушала.
— Тогда я сейчас заеду и заберу тебя. Двадцать минут.
Пауза. Потом голос сразу стал другим, тоньше на полтона.
— Подожди… Как одеваться? Кит, у меня с собой два чемодана, и в них ничего нет, совсем ничего! Это коктейль? Ужин? Танцы? Мне нужен парикмахер?
— Максимально консервативно.
— Что?
— Как в церковь. Плечи закрыты, колени закрыты. Никаких блёсток. Никаких бриллиантов. Помады поменьше. Едем к католикам на праздник Первого причастия.
— Ты меня ведёшь в монастырь?
— Почти. Двадцать минут. Говори адрес.
— Угол Бёрум и Шермерхорн.
Я положил трубку. Хэнк поглядел на меня в зеркало заднего вида.
— Босс, сворачиваем?
— Да. Угол Бёрум и Шермерхорн. И давай притопи, мы не опаздываем, но можем. Особенно если встанем в пробку.
Хэнк нажал на педаль газа.
* * *
Шермерхорн-стрит полиция перекрыла с двух концов, поставив поперёк деревянные козлы. За ними толпились зеваки: школьники с ранцами, домохозяйки с сумками, клерки из окрестных контор, которые вышли покурить и не вернулись. Над толпой стояли двое конных полицейских, лошадь одного из них жевала край чьей-то газеты и никто не обращал на это внимания.
Улица внутри оцепления была похожа на цыганский табор, который разбогател. Вдоль тротуара в ряд стояли грузовики с белой надписью «Metro-Goldwyn-Mayer», с открытыми задними бортами. В одном гудел генератор, и от него по асфальту змеились толстые чёрные кабели, перекинутые через бордюр и уходящие вниз, в провал старого входа на станцию. Над входом висел свежий щит: «КОРТ-СТРИТ», буквы чуть ярче, чем были бы через семь лет запустения. Декораторы подновили. Дальше стоял фургон-гримёрка с откинутой лесенкой, за ним столы с кофейными баками и горой бутербродов в вощёной бумаге. Рабочие в комбинезонах тащили наверх по лестнице раскалённые софиты, держа их за ручки в рабочих перчатках.
Толпа расступилась, разглядывая золотистый Дипломат, к нам подошел ассистент. Я опустил стекло, назвал подскочившему ассистенту свою фамилию, сослался на Мэрилин. Сотрудник пробежал пальцем по списку, удивился, нашёл меня, удивился ещё раз.
— Мистер Миллер! Тот самый? Так вы сценарист?
— Тот самый, да, сценарист. И продюсер всего этого бедлама.
— Мистер Кьюкор будет счастлив! Он про вас каждый день спрашивает. Прошу, проезжайте, а потом спускайтесь вниз, на станцию.
Козлы подвинули, Дипломат, шурша колесами, покатил по площадке ко входу в метро.
Внизу было жарко, как в бане. Для камер нужен свет, много света, и пятнадцать огромных дуговых прожекторов выжигали из старой станции всю её подземную прохладу. Пахло горячей пылью, озоном, машинным маслом и потом. Белая кафельная плитка вдоль путей, мозаичная полоса с надписью «COURT ST», колонны в зелёной краске. Всё это сияло, как операционная.
У платформы стояли два вагона. Не декорация: настоящие, стальные, которые MGM арендовала вместе со станцией. Их толкал сюда маневровый тягач.
Посреди платформы, на тележке с рельсами, стояла главная камера. Она была размером с холодильник, в звукопоглощающем кожухе. Вокруг неё стояли пять человек, и каждый был занят чем-то своим: один мерил экспонометром свет, другой раскручивал кабель, третий держал в руках мел и делал на бетоне отметки.
Рядом с камерой, в парусиновом кресле с надписью на спинке, сидел невысокий человек лет пятидесяти пяти. Плотный, в очках с толстой оправой, в серой рубашке с закатанными рукавами и без галстука. Перед ним на коленях лежал раскрытый сценарий, исчёрканный тремя цветами карандашей. Он заметил меня, снял очки, прищурился, надел снова и поднялся.
— Кто это? Почему на площадке посторонние?
— Я не посторонний. Кристофер Миллер. Здравствуйте.
— Ого!
Режиссер подскочил, пожал мне руку.
— Джордж Кьюкор. Знаете, за двадцать лет в этом бизнесе я впервые вижу сценариста, который ни разу не приехал на собственную съёмочную площадку. Обычно их не выгонишь, бухают тут в трейлерах с актерами без конца. А вы прислали нам сто двадцать страниц и исчезли.
— Я очень занятой человек, мистер Кьюкор.
— Это я прочёл в газетах. Все газеты Америки пишут про вас.
Он улыбнулся одними глазами.
— Кирк!
Из вагона, низко пригнувшись в дверях, вылез Дуглас. Невысокий, жилистый, в тёмном двубортном костюме.
Он посмотрел на мой подбородок и хмыкнул.
— Эй, у тебя синяк. Кто побил?
— Японец побил. Ояма.
— Тот самый?
— Тот самый. Я, правда, тоже немного поучаствовал.
Актер вытер ладонь о брюки и пожал мне руку крепко, до хруста.
— Так это вы придумали, что я должен прыгать между вагонами на ходу?
— Я.
— Двенадцать дублей. Каскадёры с ума сходят. Даже мне пришлось прыгать. Потому что Джордж хочет моё лицо в кадре.
— Лицо продаёт билеты, — сказал Кьюкор.
— Лицо скоро будет продавать само себя по частям, — сказал Дуглас. — Кристофер, если тебе ещё придёт в голову сцена с прыжками, пишите её для кого-нибудь помоложе. Для Брандо. Он любит страдать.
— У меня для Брандо отдельная сцена, — сказал я. — Про мотоциклы.
Дуглас рассмеялся, махнул рукой и ушёл в сторону стола с водой, на ходу стягивая пиджак.
Из-за дальней колонны вынырнула Мэрилин. На ней был костюм Молли из Привидения: светлая юбка, широкая рубашка, рукава закатаны до локтя. Волосы стянуты косынкой. Она шла быстро, чуть припадая на левую ногу, и я вспомнил пляж.
— Кит!
Мы никого не стесняясь, расцеловались.
— Пять минут, и я буду готова. Мы закончили, Джордж? Мы ведь закончили?
— Мы закончили с тобой, — сказал Кьюкор. — Кирку ещё два плана.
— Тогда я убегаю! Кит, пять минут!
Ну да… Когда это женщины одевались и красились за 5 минут?
— Даю десять. Мы уже опаздываем.
— Пятнадцать!
Её уже не было. Только косынка мелькнула на лестнице.
— Нога? — спросил я Кьюкора.
