— Можно просто Кристофер.

Английский у него был идеальный. Огайо, может Кливленд: ровный, плоский, с ленивой гнусавинкой. «Р» короткое, согласные мягкие, русского в нём не было ни на копейку. Встретишь такого в лифте, разговоришься и подумаешь, что продаёт страховки. Уже одно это говорило о классе!

Я показал ему на кресло напротив, он сел, начал меня разглядывать. А я его.

Кто ты, Майк? Глава нелегальной резидентуры в Нью-Йорке? Или один из тех, кого начальство держит для поручений? Если первое, то Москва ставит на меня по-крупному: первого человека нелегалки с картонной коробкой не гоняют. Если второе, значит, Майков у них в Штатах столько, что Гуверу и не снилось. Оба варианта нравились мне одинаково.

— Смелее, Кристофер. У нас указание максимально помогать вам. И за вашими проблемами я, признаться, слежу. По газетам. Хьюз?

— Хьюз. У нас началась корпоративная война. Он требует моей головы на совете директоров, рассказывает всем про мою поездку в Москву, собирает голоса. Но Хьюз это бизнес, с ним я как-нибудь разберусь. Моя главная проблема Гувер.

Майк сжал челюсть.

— Мистер Миллер. Фигуры такого уровня трогать строго запрещено. Это может привести к сильному обострению между ядерными державами. Последствия непредсказуемые, понимаете?

— Понимаю. Но убивать никого и не надо.

— Тогда что?

— Гувер, — сказал я, — скажем так… имеет нетрадиционные взаимоотношения со своим заместителем. Клайдом Толсоном. Двадцать с лишним лет. Каждый день обедают вдвоём в одном и том же ресторане, в отпуск ездят вдвоём, в Майами, на скачки в Дель-Мар. Мне нужны компрометирующие фотографии. Плюс возможность опубликовать их, точнее самые приличные из них, в какой-нибудь левой газете в Европе. Думаю, у вашего ведомства такие связи есть.

Ящик под полкой шипел. Майк смотрел на свои руки, потом в окно, откуда открывался потрясающий вид на Манхэттен. Достал из нагрудного кармана пачку «Честерфилда»,покрутил в пальцах и, не обнаружив пепельницы, убрал, не закурив.

— Откуда у вас информация о Толсоне и Гувере?

— Скажем так… У меня есть и свои источники. Если с вами не выгорит, задействую их.

Враньё от первой буквы до последней. Источник у меня был один: будущее. Книжки и пара документалок на Ютьюбе под пиво. Но Майк этого знать не мог. Зато он знал, что я недавно вернулся из Москвы с орденом и что помогать мне велел лично Лаврентий Павлович.

Майк кивнул.

— Я свяжусь с Центром. Надо получить санкцию. Такие вещи решаю не я.

— Сколько ждать?

— Сколько потребуется. Вам позвонят из пиццерии, уточнят заказ. Скажут пепперони — санкция есть. Маргарита — отказ.

Он встал и выдернул шнур. Ящик ещё погудел и затих.

Он закрыл коробку, сунул её под мышку и ушёл.

Я же мысленно потёр руки.

Скандал начнётся в Европе. Какая-нибудь швейцарская или шведская бульварщина, подальше от коммунистов, чтобы никто не подумал на Москву. Перепечатают лондонские таблоиды, они на такое падки и жрут все, что дают. А здесь мы все это в наших газетах и на ТВ аккуратно подсветим. Многословными опровержениями, праведным гневом. «Европейские клеветники посягнули на честь директора ФБР!» — шапка на всю полосу, а ниже, петитом, подробный пересказ того, что именно клеветники понаписали. Опровергать ведь надо предметно. Пятнадцать ежедневных газет, радио, HTV. Чем громче мы будем защищать Эдгара, тем меньше от него останется. Говард попробует возразить? Пусть публично выступит против защиты своего лучшего друга.

На прошлой неделе в прессе писали, что Айк подписал Указ номер 10450. Гомосексуальность официально записали в «половые извращения», а гомосексуалистов объявили угрозой национальной безопасности. Работать в госорганах им теперь запрещено, от Госдепа до последней почтовой конторы в Айдахо.

Интересно, а он сам знал, что творится в ФБР, когда это подписывал?

* * *

Рокко перезвонил на следующий день, утром. Оливия просунула голову в дверь кабинета, поправила подол своей смелой юбки, сказала:

— Кристофер, Лас-Вегас на второй линии. Мужчина. Говорит, вы ждете звонка. Соединять? Он не представился.

— Обязательно.

Я снял трубку.

— Кристофер.

Ни «рагаццо», ни хохота. Напряженный такой голос.

— Я сильно удивлён.

— Чем, мистер Рокко?

— В пятницу я сказал про тебя людям дона. Думал, он месяц будет молчать, он всегда берет паузу, никогда не решает сразу. А сегодня в семь утра он звонит мне сам. Сам, понимаешь? Мне дон за двадцать лет звонил четыре раза, и два раза из них — чтобы передать соболезнования и деньги на похороны.

Помолчал. Ему явно было обидно.

— Сегодня вечером у семьи праздник. Первое причастие сына капо дона. Мистер Лучеззе ему крёстный, мальчик у него вместо внука. Дон приглашает тебя к себе. Записывай. Лидо-Бич, Лонг-Айленд. Ройят-стрит, семьдесят четыре. К семи. У ворот скажешь, что от Рокко, тебя пустят.

— Буду. Спасибо, Рокко, с меня причитается.

— Костюм надень тёмный. Дон не любит пижонов.

Щелчок.

Тюдор на запястье показывал без пятнадцати десять. Я рассчитывал на неделю ожидания, посредников… А дон зовёт к себе в дом, на семейный праздник. Так либо проявляют очень большое уважение, либо очень большое любопытство. Еще вариант — дону уже кто-то рассказал про заказ Профачи, и он хочет посмотреть на меня, пока я ещё живой.

Я поднял трубку, сказал Оливии, чтобы вызвала Хэнка. И через пять минут Олсен был уже у меня в кабинете.

— Ты же католик, Хэнк?

Он похлопал себя по нагрудному карману. Там лежали те самые чётки, которые он в камере гонял между пальцами, как фокусник монету.

— Мать ирландка из Бостона, к мессе каждое воскресенье, даже с температурой. Отец норвежец, лютеранин, в церковь ходил на свадьбы и на похороны, и на венчаниях спал. Крестили меня по маминой линии. Так что католик. Плохой, но крещёный.

— Что дарят на первое причастие?

— Молитвенник. Белый, с золотым обрезом. Чётки. Золотой крестик или медальон с Девой Марией. Это от крёстных, от тёток.

Он подумал.

— А итальянцы ещё дают конверт с деньгами. Чем толще, тем больше уважения семье.

— Молитвенник с чётками сегодня принесут человек сорок. Крестиков будет на ювелирную лавку. Мне нужно, чтобы дон меня запомнил.

— Тогда что-то старое. — Хэнк почесал шрам над бровью. — Мать говорила, итальянцы старое уважают больше нового. Новое может купить любой.

Конверт — то я баксами набью, не поскуплюсь. Прямо стодолларовыми с Франклиным. А вот старое…

— Библия! — догадался я. — Старинная. Такая, чтобы её держали в руках люди, которые давно умерли.

— Это надо к антикварам.

— Оливия записала нас на два, раньше Краус не принимал никого, даже президента банка.

* * *

Х. П. Краус занимал пятиэтажный особняк из бурого камня на Сорок шестой улице, между небоскрёбами Мидтауна. Дом выглядел так, будто его забыли снести и он из вредности остался. Вывески почти не было, маленькая табличка у звонка, и всё. Покупателей принимали по записи. Оливия записала нас на два часа и, видимо, произнесла мою фамилию правильным тоном, потому что дверь открыл сам хозяин.

Плотный, лет сорока пяти, в жилете, с венским выговором, который он и не пытался прятать. За его спиной полки уходили под потолок, а на длинном столе лежали книги, раскрытые и подпёртые замшевыми подушечками, как пациенты.

— Мистер Миллер… Первое причастие, мне передали. — Он взглянул на часы. — И сегодня. Значит, разговаривать будем быстро. Что важнее, древность или красота?

— Чтобы дону-сицилийцу не было стыдно показать её нью-йоркскому епископу.

Краус ушёл наверх и вернулся с книгой величиной с небольшой чемодан. Положил её на подушку.

Красный сафьян, по краям золотое тиснение, а в центре герб: широкополая шляпа с кистями, спускающимися по обе стороны.

— Кардинальская, — сказал Краус. — «Biblia Sacra Vulgatae editionis». Рим, тысяча пятьсот девяносто второй год, Ватиканская типография. Это Климентина, первое издание. По этому тексту католическая церковь служит мессу до сих пор. Для сицилийца это не книга, мистер Миллер, это Ватикан в переплёте. Переплёт римский, начала семнадцатого века, герб кардинала. Происхождение — библиотека князей Лихтенштейн, я купил её в сорок девятом.