— Это кто?

Лицо мне казалось знакомым, но понимание никак не приходило.

— Какая-то французская актриса, — сказала Мардж. — Бардо. Снималась в Канне в апреле, там же её и отщёлкали, а теперь перепечатывают по всей Европе. У нас же Херст большой архив, собираем печатные издания со всего мира, кстати, Хью из Союза прислал целую пачку газет и журналов. Я там кое-что подобрала тебе интересное.

Точно! Знаменитая французская актриса, икона красоты и стиля.

— Мне знакомый модельер привез — объяснила Эстер появление журнала в архиве — Он знает, что в Херсте теперь Кристофер главный и сказал мне, что в LA открыли дверь в преисподнюю. Миллер и открыл. Ему в Диор для летней коллекции заказали сразу два варианта мини, один такой же расклешенный, как у этой Бардо.

— Почему в преисподнюю? — обиделся я — Если есть красивые ноги, их надо показывать! Я открыл портал в рай!

— Я хочу запретить подобное в Херсте — твердо произнесла Эстер, а Мардж согласно кивнула — Пожилых сотрудниц у нас больше двух сотен. Почти все секретарши, наборщицы, машинистки… Да и мужчины отвлекаться будут. Оливия пусть, она на директорских этажах. Но внизу…

Я же смотрел на снимок, и у меня в голове медленно поворачивался тяжёлый маховик. Сначала в памяти мелькнул знаменитый Бубликов из Служебного романа, который снизу лестницы разглядывал женский ножки в мини.

Потом мысли прыгнули к девушке на качелях. Апрель пятьдесят третьего. Один фотограф, одна юбка, одна секунда выдержки — и Европа перепечатывает это в каждом втором журнале.

Я знаю, что с ней будет через три года и что будет через десять, и я знаю, что в моём времени её имя произносят так, как произносят имена явлений природы. И я смотрю на самое начало. На то самое утро, когда с нею ещё можно подписать контракт за сумму, которую я сейчас плачу Оливии за год. Сделать ее лицом обложки, пусть даже не Ловеласа, другого журнала… Тиражи будут, закачаешься!

— И вот что интересно, — сказал Мардж, у которой голова работала в совершенно другом направлении и работала по профессии. — Городской совет Нью-Йорка в прошлый вторник обсуждал запрет. Не на журнал, а на сами юбки — на ношение в общественных местах того, что они назвали «одеждой, оскорбляющей общественную нравственность».

— И?

— И не смогли принять решение. — Она взяла чашку. — Один олдермен спросил, кто и чем будет мерить. На пляже есть специальные служащие, с линейками. А тут что? По улицам патрули пускать? Короче, проголосовали — не прошло, двумя голосами. Будут обсуждать опять через месяц.

Я засмеялся, и мне стало по-настоящему хорошо, впервые за эти сутки.

Потому что вот оно. Вот то самое ощущение, которое я поймал в самолёте над Скалистыми и которое стоит дороже всех моих тридцати миллионов. Страна едет. Едет туда, куда я знаю, и быстрее, чем она сама думает. И люди, которые вчера запрещали мой журнал, сегодня спорят в городском совете, чем мерить подол, и не могут договориться, и проиграют этот спор обязательно, и сами ещё об этом не знают.

— Дайте в вечерние газеты, — сказал я. — Заметка на сто строк, какого-нибудь колумниста с чувством юмора. Пусть обшутит.

— Записала, — сказала Эстер.

— Так, — я отодвинул журнал. — Теперь Кон. Что он сказал?

Мардж поставила чашку на блюдце, и из её лица ушла всякая весёлость.

— Он сказал, что у тебя проблемы с Гувером.

— Так и есть.

— Он сказал, что это уже знают все, кому надо.

Ну конечно. Рой Кон полтора года просидел главным юристом подкомиссии и всё это время ходил к директору Бюро через заднюю дверь, потому что Бюро кормило Маккарти материалами, а Кон их получал. Он не предполагает. Он слышал — в кабинете, от людей, которые это решали.

— Дальше.

— Дальше он сказал, что ехать к тебе в Лос-Анджелес поостерёгся. — Мардж чуть пожала плечами. — И, Кит, его можно понять. Он был правой рукой человека, которого ты уничтожил в прямом эфире. Если его сфотографируют у твоего бассейна в обнимку с зайкой, он на Холме закончится в тот же день, и никакое твоё жалованье ему этого не вернёт. Потому как у Гувера на Кона наверняка папка величиной в Эмпайр Стейт Билдинг.

— Но он готов встретиться…

— Готов. Сказал: передайте, что помогу чем смогу. Просил тайно. Так, чтобы это не стало известно на Холме. И просил, чтобы встречу назначал не он и не ты, а третий человек, которого ни с одним из вас не связывают.

— Где?

— В Вашингтоне, — сказала Мардж. — Разумеется, в столице.

Я тяжело вздохнул.

Опять ехать в эту клоаку…

Фотография 1953 года

Глава 19

Прежде чем ехать в Вашингтон и нырять на дно клоаки, я сделал два важных звонка. Первый был в Лас-Вегас. В моей записной книжке сохранился телефон капо Рокко. Трубку сняли на четвёртом гудке.

— Пронто.

— Мистер Рокко? Кристофер Миллер.

В трубку ударил хохот и перешёл в кашель, сигарный, с мокротой.

— Кристофер! Мадонна миа… Как ты, рагаццо?

— Копчу потихоньку небо.

— О да! Этот дым доходит до нас в Вегасе! Смотрели, смотрели передачу с Маккарти. Белиссимо!

— Спасибо.

— Что случилось? Ты просто так звонить не станешь, я тебя знаю.

Знает он меня ровно две встречи, но приятно.

— Пока ничего серьезного. Я бы хотел встретиться с главой семьи.

В трубке зашуршало. То ли линия, то ли Рокко перекатывал сигару из одного угла рта в другой.

— А тебе зачем дон?

— Не могу сказать по телефону, сами понимаете…

— Понимаю.

Акцент у него от серьёзности сгустился, «понимаю» вышло с тремя лишними гласными.

— Кристофер. Дон новых лиц не любит. Даже друзей семьи. Он вообще никого не любит, кроме детей и голубей.

— Голубей⁇

— На крыше держит, разводит элитные породы. Не смейся.

— И в мыслях не было.

— Та-ак.

Он засопел.

— Скажу тебе как есть. Ты нам в Вегасе помог, это помнят. Потом камни, тоже по-честному, все заработали, довольны. Я поговорю. Но не обещаю, слышишь? Дон сам решит. Если решит, с тобой свяжутся. Ты же в Херст корп. сидишь?

— Да.

— Жди звонка. Неделя, может быстрее.

Я положил трубку, задумался.

Зачем мне дон, я и сам до конца не понимал. Но картинка складывалась. Хьюз воюет со мной на совете директоров, Гувер через прокуратуру и Бюро. Но самое опасное — это заказ на меня семье Профачи. Его надо снять. Захотят ли в Лучесе вписаться в эту историю? И что я могу предложить взамен дону семьи? Он же явно что-то потребует.

Второй звонок был проще. NY 77777.

Ответили с первого гудка.

— Пиццерия, слушаю.

— Это Кристофер Миллер. Пепперони, четырнадцать дюймов.

Я назвал адрес доставки.

— Заказ принят, сэр. Доставим за час. Если дольше — за наш счет.

Нормальный такой маркетинг…

* * *

Через сорок минут Хэнк провел в мой кабинет доставщика в фирменной куртке с принтом пиццы. Он был высокий, на полголовы выше меня, брюнет, волосы короткие, на косой пробор, чуть влажные от бриолина. Лет тридцать пять. Лицо длинное, южное, с такими лицами в Италии пишут святых. Нос когда-то сломан и сросся со ступенькой. А из-под брюк выглядывали коричневые туфли с перфорацией, дорогие, из хорошего магазина.

Не говоря ни слова, доставщик выглянул в приемную, убедился, что там никого нет — я отослал Оливию на обед — плотно закрыл дверь. После чего открыл коробку с пиццей, вытащил черный плоский прибор с лампочкой и витым шнуром. Нашёл розетку под книжной полкой, воткнул вилку и щёлкнул тумблером.

Коробочка загудела, потом к гулу прибавилось шипение, будто рядом на огромной сковороде жарили сало.

— Постановщик помех, — сказал доставщик. — Если в стенах есть микрофоны, они сейчас пишут прибой. Я Майк. Какой у вас вопрос, мистер Миллер?