— Что именно?

— Три вещи. — Эстер начала загибать пальцы, и я с удовольствием отметил, что этот жест она подцепила у меня. — Первое: у Ковальчика на таможне во Внукове задержали всё оборудование. Две камеры, объективы и сорок кассет плёнки. Сказали: нужно разрешение, а какое именно, не сказали. Второе: им дали комнату под корпункт, но без телефонной линии, и объяснили, что линия будет в четвёртом квартале. Корпункт без телефона, Кит. Это как редакция без бумаги. И третье, самое смешное: им выделили переводчика, а переводчик еле-еле говорит. Начальный уровень.

— И?

— И Хью пошёл это решать. Три дня бегал по кабинетам, везде улыбались и ничего не делали. Делали вид, что не понимают — Эстер сделала паузу, явно приготовленную заранее. — А на четвёртый день он в каком-то очередном кабинете, уже от отчаяния, сказал, что корпункт открывает корпорация Хёрста по личному указанию мистера Миллера и нас курирует министр МВД Кобулов.

Я заулыбался. Да, именно так работает «рука».

— И через сутки, — сказала Эстер, — у них было всё. Плёнка, оборудование, телефонная линия, второй переводчик, машина с водителем и — Хью специально написал это отдельной строкой — постоянные пропуска в здание телеграфа, которых, по его словам, у американских корреспондентов нет вообще ни у кого.

— За сутки…

— Ага. Хью пишет: «Я не знаю, кем ты там был и что для них сделал, но мне тут оказывают почести на уровне посла».

Эстер засмеялась, а я смотрел в окно, на вечерние огни Куинса, и мне было не смешно.

Потому что это не помощь.

Помощь — это когда тебе что-то дают. А здесь будет визит вежливого человека, который словами из фильма скажет «Должок!». Самое противное было в том, что совсем скоро я и сам попрошу об этом визите. В одиночку победить Гувера с Хьюзом невозможно. Надо подтягивать союзников.

Глава 18

К небоскребу на Восьмой авеню мы подъехали в начале девятого.

И здание не спало. Оно и не могло спать: утренние номера газет уходили в печать, работала вечерняя смена. Я вышел из машины и услышал сквозь тротуар то, что слышно только в издательствах по ночам, — ровный низкий гул ротационных машин из подвала.

Внутри был вечерний ад.

Телетайпы в новостной комнате стучали в три голоса. Рассыльные бежали мимо с гранками, прижав их к животу. Из наборного несло горячим свинцом и машинным маслом. На третьем кто-то орал в трубку, что ему нужны четыре строки, всего четыре строки, и чтобы их нашли где угодно.

Меня везде приветствовали, подходили узнать ситуацию вокруг Ларри, журнала, Маккарти… Что-то даже, возможно, пойдет комментарием в газеты.

Мардж Стайн перехватила нас у лифта на директорском этаже. Тёмно-синий костюм — только четырнадцать часов работы уже сделали с ним своё. Жакет остался где-то на спинке кресла, верхняя пуговица блузки расстёгнута сама, узел тяжёлых волос держался на одной шпильке и явно собирался сдаться.

— Наконец-то, — сказала она. — Кит, у меня к тебе куча дел, но сейчас два самых важных.

— Давай.

— Первое. Про Ларри я все знаю, не трать время. Позицию в газеты мы дали ещё в среду: взят как свидетель, обвинений нет, под залогом, защиту ведёт Штейн. Наши восемнадцать изданий дали одинаково, слово в слово, и «Ассошиэйтед» подхватило без правок. Были перепечатки у конкурентов.

— Молодец. И второе?

Мардж переложила папку под другую руку.

— Ко мне Кон приходил.

Я остановился.

— Рой Кон?

— Да, этот маккартиевский хлыщ. Ну как приходил… — Она поморщилась. — Перехватил вечером на Бродвее. Я выходила из театра, и он там стоял. Не у входа, а чуть дальше, у витрины.

— То есть ждал.

— То есть ждал, — подтвердила Мардж.

Эстер шагнула между нами и взяла меня под локоть.

— Так. Давайте не в коридоре такое.

И повела нас не к себе, а к Мардж, потому что кабинет ее был ближе и в нём горел свет.

Он, надо сказать, меня порадовал.

Это бывшая комната Липмана, прежнего финансового директора, той самой серой мыши, что в марте проморгала нашу ловушку с облигациями и которую после этого увезла скорая. От Липмана здесь не осталось ничего. Тёмные дубовые панели Мардж содрала в первую же неделю, поставила светлые шкафы, выкинула кожаный диван с продавленной серединой и заменила его двумя низкими креслами. На столе — арифмометр, стопка чёрных папок в линейку по росту, два отточенных карандаша рядом с третьим.

А на стене висели две картины.

Не те вежливые натюрморты, которые по всему этому зданию развешивали ещё при старике Хёрсте. Что-то современное, с резкими плоскостями и неудобным зелёным цветом, и повешено это было не над столом, для посетителей, а напротив стола, для себя.

Хорошо она тут устроилась. Правильно устроилась. Только глобуса-бара не хватает.

Мардж сняла трубку и крутанула диск.

— Оливия? Сделайте нам кофе, три чашки, в тридцать четвёртый. Да, мистер Миллер уже здесь. — Положила трубку и повернулась ко мне. — Кит, пока тебя нет, мы её используем как свою секретаршу, на двоих с Эстер. Ты не против?

— Против чего?

— Формально она твоя. Я просто спрашиваю, а не ставлю перед фактом.

— Используйте, — сказал я. — Мне не жалко.

А про себя добавил: используйте днём, а я её тоже попользую. Вечером.

— Оливия очень сметливая, — сказала Эстер. — Схватывает быстрее, чем я успеваю объяснить. Вчера я ей диктовала письмо в Комиссию, и она на второй фразе спросила, не лучше ли вынести ссылку на решение суда в начало. И знаешь что? Лучше.

— Ну значит, ты не зря ее наняла.

Оливия вошла с подносом через четыре минуты.

И вот тут я понял, что тема юбок на этом этаже не моя личная галлюцинация, а, судя по всему, уже историческое событие.

Потому что юбка на ней была широкая, расклешённая, в крупную складку — и короткая. Коротко по меркам этого года, то есть выше колена, и когда она шла, клёш подхватывало от шага, и колени появлялись и исчезали, и ноги у мисс Прайс были чудо, как хороши. Длинные, с высоким подъёмом, в чулках с идеально прямым швом, и прямизну этого шва, после восьми часов в офисе, нельзя объяснить ничем, кроме того, что она его поправила за минуту до входа. А значит, ждала и готовилась.

Поднос она поставила на низкий столик, нагнувшись чуть больше, чем требовала физика, и показав всё, что было в глубоком вырезе. А была там, как я помнил по прошлому разу, твердая четверка. Ну прямо Долли номер два. Только без шлюшего прошлого.

Потом выпрямилась, посмотрела на меня и сделала глазки. Не намёк, не случайный взгляд — именно глазки, с полным осознанием того, что в кабинете ещё две женщины. Которые наверняка уже давно в курсе всего.

— Сливки, сахар, — сказала Оливия. — Кристофер, вам без сахара, я помню.

— Спасибо, дорогуша! Не уходи, ты мне сегодня еще понадобишься. Поработаем над документами.

Добавим чутка моих сливок в это темный кофе…

Покачивая бёрдрами, секретарша покинула кабинет, и я проводил её взглядом, и, разумеется, зря.

Потому что обе мои дамы это заметили. И обе улыбнулись — Эстер открыто, Мардж уголком рта.

— Что это? — сказал я, кивая на дверь.

— Ничего, — сказала Эстер. — Ты же сам с заек начал.

— В каком смысле?

— В прямом. Твои зайки на «Оскаре» выходили в чём? А в «Мокамбо» как они были одеты? Кит, ты уже пару месяцев объясняешь всей стране, что у женщины есть ноги, а теперь удивляешься, что секретарша на тридцать четвёртом этаже об этом услышала.

— Я не удивляюсь.

— Ты именно удивляешься, у тебя лицо как у отца на выпускном.

Мардж поставила чашку и достала из-под чёрных папок журнал.

Итальянский. Глянцевая обложка, плохая бумага, крупная латиница. Она раскрыла его на закладке и подвинула ко мне через стол.

На фотографии была девушка на качелях.

Молоденькая совсем, лет восемнадцати-девятнадцати, босиком, с распущенными светлыми волосами, в клетчатой блузке и широкой юбке, которую на взлёте качелей задрало так, что фотограф явно щёлкнул ровно в ту секунду, в какую собирался. Лицо у неё при этом было не кокетливое, а весёлое, и именно поэтому снимок работал.