— Она сказала, что ударилась о гончарный круг на репетиции в Калифорнии. — Кьюкор поглядел на меня поверх очков. — Газеты написали кое — что другое. Что вы вынесли её на руках.

— Газеты много что пишут лишнего.

— Ну да. Мне всё равно, откуда нога, мистер Миллер. Мне важно, что в кадре она не хромает. А в кадре она не хромает, она плывёт. — Он сел обратно в кресло и похлопал по соседнему ящику с надписью «Осторожно, линзы». — Садитесь. Раз уж вы наконец доехали, у меня к вам целый список.

Я сел на ящик. Посмотрел на часы. Без пяти шесть.

— Список длинный?

— Список короткий, но каждый пункт стоит дня съёмок.

Он перелистнул сценарий назад, к началу.

— Сначала то, что я обязан сказать как режиссёр, а потом уже как человек, который это читал. Как режиссёр: у меня в этом сценарии нет ни одной лишней сцены. Это редкость. Обычно я вырезаю треть и половину переписываю. А тут всё держится одно на другом, как кирпичи в своде. Убийство на первой трети — и до этого зритель успевает их полюбить, ровно настолько, чтобы ему было больно. Лучший друг, который оказывается убийцей, — этого никто не ждёт, потому что вы сделали его самым обаятельным человеком в картине. Медиум-шарлатанка, которая вдруг оказывается настоящей, — это смешно и страшно одновременно. Я двадцать лет не мог найти сценарий, где зритель смеётся и плачет на одной и той же странице.

— Спасибо.

— Не благодарите. Это я не для вас, это для себя, чтобы вы потом не обижались на список.

Он ткнул карандашом в страницу.

— Офис Брина зарубил несколько сцен. Вот пункты главного цензора. Часть я отстоял.

— Давайте те, которые сдали.

Режиссер тяжело вздохнул:

— Первое. Герои живут вместе. В одной квартире, в Сохо, неженатые. Брин требует, чтобы они были как минимум помолвлены. Кольцо в первой сцене, крупным планом, и одна реплика про свадьбу в июне.

Я подумал. Сцена в лофте, где они затаскивают наверх ящики, смеются, дерутся подушками, — на ней всё держится.

— Кольцо пусть будет, — сказал я. — Но не в первой сцене. В конце первой части. Он покупает кольцо и не успевает его отдать. Его убивают, а кольцо остаётся в кармане пиджака. Пусть Молли найдёт его потом, когда будет разбирать вещи.

Кьюкор поднял голову от страницы и посмотрел на меня долго.

— Это вы сейчас придумали?

— Сейчас.

— Брин получит кольцо, а зритель получит лишний платок. — Он записал что-то красным карандашом. — Хорошо, это я сам все оформлю, там несложно. Пункт второй. Это хуже. Сцена, где главный герой входит в тело медиума, чтобы последний раз потанцевать с Молли.

— И? Классная сцена же…

— Мистер Миллер, медиум у нас негритянка. — Кьюкор понизил голос, хотя его и так никто не слышал из-за суета на площадке. — По кодексу показывать на экране близость белого и чёрного запрещено. Пункт про смешение рас. Белая женщина танцует, прижимаясь щекой к негритянке. Брин назвал это «немыслимым», а он не любит сильных слов.

Вот об этом я в камере, записывая скрипт, не подумал.

— А что зритель видит в этой сцене? — спросил я.

— В каком смысле?

— Кого он видит? Он видит медиума или он видит банкира?

Кьюкор открыл рот и закрыл.

— Сначала руки медиума, — сказал я. — Крупно. Руки Молли тянутся к ним. А потом, когда Молли закрывает глаза, — камера на Кирка. Это он её обнимает. Она чувствует его, и мы видим его. Мы ни на секунду не показываем двух женщин в одном кадре. Брину нечего вырезать: в кадре белая пара.

Кьюкор снял очки. Протёр их бархоткой, медленно, двумя пальцами. Надел.

— Это лучше, чем было. Вот честно!

Он опять что-то записал.

— Вы понимаете, что у вас получилось? Вы сделали так, что зритель увидит то, что чувствует героиня. Это не уступка цензуре. Это большое кино.

— Что ещё?

— Пункт третий. Импровизации. Мы кое-что добавили, мне нужно ваше благословение, потому что ваш продюсер Дрейк сказал, что без вашей подписи ни одной строчки менять нельзя. Подземный призрак, тот сумасшедший, который учит нашего банкира двигать предметы. В сценарии он объясняет: собери всю злость в живот и ударь. Наш актёр предложил, чтобы он ещё и брал с Кирка плату. Сигаретами. Призраки не курят, но этот всё равно требует. Вымогает из привычки. В зале будут смеяться.

— Пусть берёт, я согласен.

— Отлично! Четвёртый, последний. И тут я, предупреждаю, буду спорить.

Он нашёл страницу, отмеченную загнутым уголком.

— Ваш герой ни разу за весь фильм не говорит ей «я тебя люблю». Она ему говорит, он отвечает «и я». Один раз, два, пять. Кирк считает, что это холодно. Монро считает, что это холодно. Студия считает, что зритель будет ждать признания и не дождётся, и выйдет из зала разочарованный. Я… — он поколебался, — я пока не решил.

— Он скажет, — сказал я. — Один раз. В самом конце, когда уходит в свет. Он скажет «я тебя люблю», а она ответит «и я». Всю картину зритель ждёт этих слов, и получает их в ту секунду, когда уже ничего нельзя вернуть. Если он скажет их раньше, в финале ему нечего будет ей оставить.

Кьюкор смотрел на меня. Генератор гудел. На путях кто-то ударил ключом по рельсу, и звук ушёл по тоннелю далеко и долго.

— Знаете, мистер Миллер, — сказал он наконец. — Я ставил «Даму с камелиями» с Гарбо. Я думал, что про любовь, которая опаздывает, я знаю всё.

Он закрыл сценарий.

— Скажите честно. Это откуда? Из жизни?

Я подумал про пляж. Про триста ярдов, про её дыхание у меня в воротнике и про то, что я тогда ей не ответил.

— Из книжек, — сказал я.

— Ну да. Из книжек…

Кьюкор хмыкнул и отвернулся к камере. Не поверил, но и не настаивал. Тоже хорошее качество.

Глава 21

Я поднялся со станции наверх и первое, что услышал, — чей-то «ох».

По ступенькам трейлера спускалась Мэрилин.

Тёмно-синее шерстяное платье, длинный рукав, белый отложной воротничок, как у школьницы из хорошей семьи. Подол ниже колена. Ни одной блёстки. Тонкий пояс в цвет платья. Белые перчатки до запястья. Туфли на низком каблуке: она берегла ногу и ставила её на ступени аккуратно, держась за перила. Волосы убраны назад, под маленькую тёмную шляпку, и только на висках выбилось несколько платиновых прядей, которые никакая шляпка не удержит. Из украшений одна нитка жемчуга на шее, короткая. Помада бледно-розовая, едва заметная.

Она ничего не сделала, чтобы её заметили. Она шла вниз по лесенке и все на нее глазели. На улице воцарилась полная тишина.

— Так? — спросила она с последней ступеньки, и в голосе была паника. — Кит, так можно?

Сердце у меня остановилось.

— Нужно!

— Точно все хорошо?

— Да!

— На Первое причастие нужен подарок.

— Он у меня в машине. Старая Библия.

— Отличный подарок. А к кому мы едем?

— Пусть сюрприз будет.

* * *

Снова Белт-паркуэй вдоль залива, мимо Кони-Айленда, потом Саузерн-стейт-паркуэй на восток…, мимо одинаковых домиков с одинаковыми лужайками, которые тут строили вдоль дороги после войны десятками тысяч для вернувшихся солдат. Потом свернули на юг, и пошли болота. Рядом щебетала Мэрилин, рассказывала про съемки. Луп-паркуэй тянулась по насыпи через топкие луга, протоки и бухточки. Пахло илом, солью и гниющей травой, над водой ходили цапли. Хэнк опустил окно, и в салон ворвался океан, хотя его ещё не было видно.

Лидо-Бич оказался узкой полосой песка между заливом и Атлантикой. Белые оштукатуренные дома, черепичные крыши, кое-где мавританские арки. В двадцатые сюда поехали богатые нью-йоркцы, которым Ривьера была нужна, но в часе езды от Уолл-стрит. Слева мелькнул огромный розовый отель с башенками, Хэнк сказал, что это «Лидо», туда до войны приезжали гангстеры потанцевать.

А направо, в паре миль, начинался Лонг-Бич.