— Музыки нужной не было

— Ты серьёзно поставишь нас на телевидение? — спросила Рейчел.

— Серьёзно. Студия на HTV готова, я её недавно сам обошёл: павильон, три камеры, помост, задник поменяем.

— И когда?

— Каждое утро, — сказал я. — Шесть дней в неделю. Прямой эфир, двадцать минут, в семь сорок. Это значит, что в шесть вы уже в машине, а в половине седьмого в гриме. И так весь первый год, без перерывов, потому что передачу нельзя запустить и бросить — её либо смотрят каждый день, либо не смотрят вообще.

Я обвёл их глазами.

— Потянете?

Пауза была ровно такой длины, чтобы я успел испугаться.

— Платить буду хорошо, — добавил я.

— Да! — тут же сказала Шерил.

И дальше они подтвердили это все, вразнобой и хором, и Сью добавила, что её мать в Фениксе будет смотреть и наконец перестанет спрашивать, когда дочка найдёт нормальную работу.

— Отлично. — Я поднял руку. — С вами свяжется мой юрист. Зовут ее Мириам Лоу, договоры будут толстые, и я хочу, чтобы вы их прочли, а не просто не глядя подписали. Если что непонятно — звоните мне, не ей. И ещё: с вами будет работать тренер. Мужчина.

— Мужчина? — заинтересованно протянула Камилла.

— Мужчина, — подтвердил я и погрозил ей пальцем. — Смотрите у меня.

Камилла посмотрела на меня своими чёрными глазами и улыбнулась так мило, как умеет только она, и мне сразу стало ясно, что тренера надо брать женатого, пожилого и желательно хромого. Но такого, увы, с упругими девушками не будут разглядывать на тв.

Самолёт тряхнуло.

Один раз и крепко, так что в баре звякнуло, и у меня в животе на секунду стало пусто. Скалистые, как и обещал командир. Хэнк ухватился за стол и посмотрел в иллюминатор с видом человека, который всё знает про рукопашный бой и ничего — про восходящие потоки.

Подошла брюнетка.

— Что-нибудь выпить, мистер Миллер?

— Виски с содовой. И воды отдельно.

— Есть пресса свежая, сегодняшняя.

— Давайте всё.

Она принесла стопку: «Таймс», «Экзаминер», «Миррор», «Дейли Ньюс» и нашу «Джорнал-Америкэн».

И вот тут я получил первый за три недели по-настоящему хороший подарок.

Потому что меня на первых полосах меня нигде не было. Какое счастье…

А первые полосы занимал Кен Растли.

Негр двадцати семи лет, ветеран, из округа Форрест, штат Миссисипи. Подал документы в университет штата. Просто почтой, на адрес канцелярии, как это делают каждый год тысячи американцев. И через четыре дня, когда выяснился цвет его кожи, Растли забрали из дома и по решению суда поместили в лечебницу для душевнобольных.

Судья, выносивший решение, объяснил свою позицию репортёрам, и объяснил так, что я перечитал абзац дважды.

Он сказал, что негр, который думает, будто его могут принять в Университет Миссисипи, очевидно, не в себе. А значит, его надо лечить. Разумеется, это тут же вызвало расовые волнения в городе. Гетто полыхнуло, губер призвал национальную гвардию.

Я отложил газету и посмотрел в иллюминатор, где под крылом стояли горы.

Похоже, началось.

Я знаю, что будет дальше. Сейчас в Верховном суде лежит дело о школьной сегрегации, по которому судьи в декабре не смогли договориться и назначили повторные слушания. Я знаю, чем это кончится и когда — в южных штатах начнётся то, по сравнению с чем сенатор Маккарти покажется всем скучным эпизодом из прошлого. Губернаторы, национальная гвардия, федеральные маршалы, камни в автобусы, снова национальная гвардия и кадры на всю страну.

И вот теперь посчитаем.

Эдгар Гувер и Белый дом в ближайшие полтора года получат проблему, рядом с которой непристойные материалы, перевезённые частными грузовиками через границу штата, — это даже не мелочь. Это строчка, которую забудут вписать в отчёт. У них просто не останется ни людей, ни времени, ни желания возиться со мной.

Это первое.

А второе лучше. Потому что когда это начнётся, администрации понадобится пресса. Не враждебная и не восторженная — понадобится большая, уважаемая, консервативная пресса, которая умеет объяснять сложное простыми словами и которой верят в маленьких городах. Пятнадцать ежедневных газет. Полтора десятка журналов. Радио. И самое главное — телевидение.

И тогда разговаривать со мной будут не через федерального комиссара и не через оттопыренную губу на гольф-клубе. Разговаривать будут иначе и в другом тоне.

Я взял стакан с виски, отпил и поймал себя на том, что мысленно потираю руки.

Глава 17

В нью-йоркском аэропорту Айдлуайлде мы сели в семь вечера.

Восемь часов полета, как и обещал капитан Боллинджер. Получилось даже быстрее, чем он обещал — мы поймали попутный ветер. Над Скалистыми потрясло, над Небраской я спал, над Пенсильванией просыпался, и теперь у меня было ощущение, что телу надо размяться от застоя крови.

Свою любимую машину я узнал ещё из окна самолёта, пока мы катились по рулёжке.

Её нельзя не узнать. Золотой восьмиколесный «Адлер Дипломат», длиной в полквартала, с чёрными стилизованными зайцами по бортам, стоял у выхода частного терминала аэропорта и светился, как слиток, который зачем-то выкатили из хранилища погулять. Рядом переминался водитель от корпорации в форменной фуражке.

А вот появления Эстер я не ожидал.

Она стояла в зале ожидания, у ограждения, и подпрыгивала на месте. По-настоящему, как девочка у кассы цирка. Светлый костюм, жакет и узкая юбка, короткая итальянская стрижка, которую она сделала в апреле и которая за это время стала её лицом, и никаких украшений, кроме больших серёжек в форме листьев. И эта вот нью-йоркская наследница, лицо поверженной династии, женщина, которая на совете директоров смотрит на людей так, что они начинают оправдываться, — она махала мне обеими руками поверх ограждения.

Потом перестала махать, пролезла между турникетами и кинулась мне на грудь.

Обнялись.

— Ты приехал, — сказала она мне в плечо — Что у тебя с лицом?

— Неудачно упал. Ты зачем тут?

— Соскучилась!

— Эстер, я бы все-равно приехал в офис.

— Сидеть и смотрела на часы? А потом делить тебя с Мардж? Она тоже еще в офисе!

Хэнк взял мой дипломат, пошёл вперёд, и шёл он с тем выражением на лице, которое у него появляется, когда ему смешно, но показывать нельзя.

В машине она подождала, пока Олсен сядет вперед, водитель закроет дверь. Тут же подняла перегородку из стекла впереди и наклонилась к самому моему уху.

— Кит. У меня задержка!

Вот так…

Восемь часов в воздухе, двадцать лет до изобретения теста на беременность, которые будут продавать в аптеке рядом с аспирином, и вот это предложение, сказанное шёпотом в салоне, обитом кожей цвета топлёного молока.

— Сколько? — спросил я.

— Одиннадцать дней.

— Это точно одиннадцать?

— Кит, я считаю дни с четырнадцати лет. — Она сидела прямо и смотрела перед собой, на спину водителя за стеклом. Настроение у нее резко поменялось — Одиннадцать дней.

— К врачу ходила?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты был в Калифорнии, а я хотела вместе сходить.

Я взял её руку. Рука была холодная.

— Эстер. Врач в этой стране пока не скажет тебе ничего, чего ты не знаешь сама. На таком сроке он посмотрит и скажет «приходите через три недели». Поэтому слушай.

— Слушаю.

— Первое. Если это так, никакой проблемы нет. Проблема — это когда человеку некуда деться и нечем платить. У тебя есть и то и другое, а у меня тем более. Второе. Найдем тебе лучшую клинику в Европе, например, в Швейцарии, спокойно там родишь, никто ничего не узнает! Мы же это уже обсуждали?

Она повернула голову, улыбнулась.

— А ты чего хочешь?

Хороший вопрос. Правильный. И отвечать на него надо честно, потому что эта женщина врать себе не позволяет и мне не позволит.

— Я хочу, чтобы ты не боялась, — сказал я. — Это главное, что я хочу.