Она села, открыла папку и начала писать.

— Значит, так. Знак на слово — регистрируем, но сначала нужно начать им пользоваться: по закону сорок шестого года регистрируют не замысел, а употребление в торговле. Поэтому первый эфир выходит под этим словом, и в тот же день мы закладываем в заявку экземпляр программы, музыку, запись, афишу.

— Что ещё?

— Движения. — Она подняла карандаш. — Тут осторожно. Сами упражнения я защитить не могу. Но конкретная связка — определённые движения под определённую музыку вашей группы, записанные и опубликованные, с печатной инструкцией и рисунками, — защищается. То есть повторить ваши упражнения можно. Повторить их под вашу музыку, в вашем порядке, с вашими картинками и под вашим словом — нельзя.

— А девушек?

Мириам подняла глаза, задумалась.

— Образ тоже могу.

— Как?

— Как оформление товара. — Она начала перечислять, загибая палец за пальцем, и делала это быстрее Аарона. — Фасон и цвет трико. Напульсники. Ушки. Принт зайца на одежде. Построение в зале и заставка. Если всё это употребляется вместе и устойчиво, оно становится узнаваемым оформлением, и всякий, кто его повторит, вводит покупателя в заблуждение. Это сорок третья статья закона сорок шестого года, и по ней засудим любого, кто рискнёт повторить. Включая Эн-Би-Си. Особенно Эн-Би-Си, у них глубокие карманы.

Я посмотрел на Аарона. Аарон смотрел на Мириам.

— И последнее, и самое важное, — сказала я. — Делаем долгосрочный договор с девушками. Семь лет, большие штрафы за расторжение. И отдельным пунктом — запрет работать на других в этой же области на срок договора и спустя пять лет после.

Оба юриста посмотрели на меня с большим уважением. Так смотрят, когда человек, который полчаса назад выглядел идиотом с разбитым лицом, вдруг оказывается тем, кто принёс в комнату деньги и новые гонорары для юристов.

Глава 16

В Нью-Йорк я вылетал первого мая.

Там, где я прежний родился, сегодня все трудящиеся идут колоннами. Транспаранты, воздушные шары, духовой оркестр, портреты, дети на плечах… Ура доблестным труженикам завода имени Лихачева! Да здравствуют трудящиеся фабрики Красный Октябрь! Ура-а-а…

Здесь, в Америке, тоже не сидят сложа руки. В Нью-Йорке на Юнион-сквер соберётся полторы тысячи человек с красными флагами, а напротив них встанут двадцать тысяч ветеранов с американскими, и это называется День верности. Его придумали специально, чтобы первого мая на улицах было громче у тех, у кого флаги правильного цвета.

А я, кстати, тоже трудящийся. Лечу в Нью-Йорк отбивать свой бизнес от наезда Хьюза и Гувера.

Это, между прочим, большой труд. Тяжёлый, нервный и совершенно непраздничный.

Самолёт ждал нас на боковой полосе, подальше от терминала.

Частный джет — я так по дороге на аэродром называл его так про себя и каждый раз мысленно сам себя поправлял, потому что джетов ещё нет. Есть «Дуглас DC-6B», четыре поршневых мотора, серебристый, с красной полосой и без единой надписи авиакомпании на борту, кроме номера на киле. Внутри вместо шестидесяти кресел — двенадцать, развёрнутых к столикам, диван вдоль правого борта, бар и две спальные полки за занавеской в хвосте. Реально, можно вздремнуть по пути.

Командир спустился по трапу сам, чтобы пожать мне руку. Лет сорока пяти, сухой, с обветренным лицом и тремя нашивками.

— Мистер Миллер. Капитан Боллинджер. Погода на маршруте приличная, над Скалистыми потрясёт, дальше гладко. Восемь часов сорок минут без посадки.

— Без посадки?

— Эта машина ходит до Нью-Йорка без посадки, сэр, если не грузить её под завязку. А вас всего двое и я смотрю, вы без багажа.

— У меня в Большом Яблоке целая гардеробная забита барахлом, нет смысла его таскать туда-сюда.

— Это верно. Прошу на борт!

У трапа стояли две стюардессы.

Обе в форме, обе с той профессиональной улыбкой, которой в этой стране учат отдельно, и обе, надо признать, красивые — брюнетка повыше и шатенка пониже, и обе смотрели на мою скулу, которая за неделю отцвела из фиолетовой в жёлто-зелёную и выглядела теперь ещё хуже, чем в начале.

Мысленно я ещё раз сказал спасибо миссис Новак. Нет, не за девушек, хотя они и были прекрасны.

А за то, что тридцатого апреля, в одиннадцать вечера, я вернулся от Аарона и сообщил ей, что мне нужен самолёт на завтра. Не билет — целый самолёт. Она не спросила зачем, не сказала «это невозможно» и не стала выяснять бюджет. Она открыла блокнот, задала три вопроса — сколько человек, с посадкой или без, нужны ли телефон и телетайп на борту, — и к половине восьмого утра у меня на столе лежал договор чартера.

А на обычном рейсе я бы нормально не долетел. Не из-за кресел: кресла я переживу. Из-за соседей.

Потому что за последние три недели моё лицо неоднократно побывало во всех газетах страны, и это значит, что человек в соседнем кресле через тридцать минут полёта поворачивается ко мне и говорит: «Простите, а вы случайно не тот самый?» И дальше девять часов. Девять часов, в течение которых надо быть симпатичным, скромным и остроумным, потому что каждый из них — читатель, покупатель и избиратель, и каждый из них расскажет о встрече двадцати знакомым. Я это умею. Я это делаю каждый день. Но это банально утомительно. А еще в самолете может попасться пожилая леди строгих взглядов. И такое уже у меня было. Это ад!

Взлетели в восемь двадцать.

Машина разбежалась, оторвалась и полезла вверх, и в иллюминаторе ушла вбок вся эта белёсая утренняя долина, с бульварами, с нефтяными качалками у Болдуин-Хиллз, с жестяными крышами складов. Моторы перешли с рёва на ровный гул.

Хэнк сидел напротив и болтал. Я давно заметил: пока он меня охраняет, он молчит, грозно зыркает вокруг. А как только вокруг нет ни одного постороннего человека, он становится обычным двадцатишестилетним парнем, которому всё интересно.

— Нет, ты вдумайся, — говорил Олсен. — Тебе же везёт как мужу богине удачи. В тюрьму попал — вышел через три недели и даже журнал не закрыли. С Маккарти сцепился — Маккарти больше нет, пишут, что после порицания в Сенате он в больничку загремел. Бар сгорел — тебя носят на руках. А теперь сам Ояма. Сам! Кит, ты понимаешь, что он тебе предложил? Это как супербоул в футболе выиграть.

— Я ему просто понравился.

— Ты ему не понравился. Ты его уронил. — Хэнк помолчал, посмотрел на попку стюшки. — Может, и с этими девочками повезёт.

Он кивнул в сторону кухни, где брюнетка и шатенка возились с подносами.

— Ты ж у нас опытный. Двух уговорил уже?

— Ага, почетный член Mile high club

Я засмеялся, и зря, потому что скула немедленно напомнила о себе.

Может к врачу сходить, сделать рентген? Вдруг там перелом или еще что… Про это мне сказали и Полли, когда я собрал заек на встречу, посвященную аэробики.

— Решу в Нью-Йорке — ответил я ей, хлопнул в ладоши — Дамы! У меня для вас есть дело на миллион вечнозеленых купюр.

Рассказал им про аэробику, про красивую фигуру, которая считай гарантирована всем участницам.

Я опасался сопротивления. Готовил аргументы, я приготовил цифры, я даже придумал, чем давить на Шерил, которая по утрам не человек. Но потом подумал, и вместо этого я поставил на проигрыватель нашу запись — ту, где Ричард молотит по клавишам на четыре четверти, — и попросил Камиллу показать.

Она не стала ломаться. Отодвинула ногой журнальный столик, встала посреди ковра и за полторы минуты сделала то, что мы с ней набросали накануне. Махи руками. Наклоны в сторону с рукой над головой. Приседания в счёт. Шаг и мах ногой, шаг и мах. Босиком, в домашнем, с хвостом на затылке, под музыку, которая сама несёт.

И на второй минуте в гостиной стало тихо.

Шерил сползла с подлокотника и села на пол, чтобы лучше видеть. Рейчел встала с дивана и попробовала повторить наклон к разным ногам. Сью сказала «ой».

— Такая простая идея, — сказала Полли — Почему никто раньше не догадался⁇