Похоже, от Говарда придётся избавляться.

— Почему ты мне все это рассказал? — поинтересовался я у Дика

— Ты мне нравишься — пожал плечами Вандербильт — С тобой весело, ты не из золотой молодежи, сэлф мейд. Уже сейчас входишь в сотню самых богатых людей Штатов, пройдет год, два, войдешь в десятку. С тобой лучше дружить.

— Я думал, Хьюз тебе друг

— Был. До тех пор пока не начал сходить с ума. Зря он на эти таблетки подсел, совсем странный стал. Я ему сказал, что это последний мальчишник, на котором я был. Больше не надо. Обиделся.

— В Союзе говорят, на обиженных воду возят

Дик заулыбался — Смешно, но по сути верно.

Я еще хотел задать пару вопросов, но тут вернулась Голди.

Вернулась она другой женщиной. Губки подведены, пудра легла ровно, щёки горели, и щебетать она начала с десяти шагов.

— Кит, я до сих пор не могу поверить! Я никогда в жизни такого не видела. Никогда! Он разбил семь черепиц — семь, Дики, я считала вслух, — а потом вы, вы просто взяли и сбили его с ног!

— Это я упал. Он просто оказался под мной.

— Не говорите так! Вы победили! Так объявил в микрофон судья!

— Он не судья, так ведущий, — не согласился я.

— Все вокруг кричали. Женщина рядом со мной сказала, что это лучшее, что она видела за год. — Голди положила ладони на скатерть и подалась вперёд. Женщина посмотрела на меня такими глазами, какие я уже неоднократно видел у заек, у моделей. Взгляд означает «я бы тебе дала».

Дик это тоже заметил.

Но ничего не сказал. Он взял свой бокал с водой и льдом, отпил и поставил обратно, и лицо у него при этом сделалось такое, как будто официант принёс не то мясо. Похоже глубокой любви тут нет.

Мясо принесли вовремя, и я съел его в темпе, которого сам от себя не ожидал, учитывая, что жевать я мог только правой стороной. Кусок, вода, кусок. Голди рассказывала про Бель-Эйр, про дом, который они едут смотреть, про то, что она думала в Калифорнии в апреле уже можно купаться, но нет, нельзя. Зато в Нью-Йорке ещё носят пальто.

Я кивал, поддакивал, а сам хотел остаться один, чтобы все обдумать. Что мне теперь делать? С Гувером придется все-равно решать проблему, он идет отдельно от Хьюза. Этот бульдог с меня теперь все-равно не слезет, даже если Говард снимет заказ. А он не снимет! Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

— Дик, — сказал я, когда закончил со стейком и вытер руки. — Могу я с тобой связаться, когда прилечу в Нью-Йорк?

— Конечно. Тебе надо что-то расшифровать?

Вандербильт незаметно покачал головой. Мол, не надо при Голди.

— У меня есть одна тема по вычислительным машинам. Не для телефона и не для ресторана. Хочу войти в этот бизнес.

— Да там нет бизнеса…

Он оживился.

— А я думаю, что есть или скоро появится.

— Конечно, звони, как прилетишь, обсудим.

Бизнес для американцев это святое.

— Я со следующей недели уже в университете, — сказал Дик. — Звони прямо на кафедру, меня найдут. А лучше приезжай. Покажу тебе машину.

— Приеду.

Мы попрощались у двери. Дик пожал мне руку крепко, Голди подала свою и задержала на полсекунды дольше, чем следовало, и мне пришлось целовать ее. Кокетка…

Хэнк поднялся с табурета, спрятал чётки в карман и пошёл за мной на улицу.

Хозяин в колокол на этот раз не звонил.

* * *

— Ну зачем тебе ещё какая-то аэробика⁈

Аарон произнёс это так, как произносят последнюю фразу перед тем, как сесть и закрыть лицо руками. Очень трагическим голосом. Правда, лицо не закрыл, а снял очки и положил их на стол.

— Других проблем мало? — продолжал он. — Кит, у тебя федеральное дело. У тебя операционный директор под залогом. У тебя облигационный выпуск в субботу и банкиры, которые его читают с лупой. У тебя Говард Хьюз. — Он загибал пальцы, как привык, и пальцев не хватало. — У тебя в конце коридора комната, где четыре девочки раскладывают медицинские карты мёртвых курильщиков, и эта комната стоит мне восемь тысяч в месяц. И ты приезжаешь ко мне под вечер с новой идеей.

— Я царь Мидас! Все, к чему прикасаюсь, превращается в золото

— И как он кончил?

— Умер от голода.

Я тяжело вздохнул.

— Теперь слушай, почему аэробика. У меня зайки разбегутся.

Аарон поднял брови.

— В каком смысле разбегутся?

— В прямом. — Я откинулся на спинку. — Аарон, посчитай сам. Четыре девушки живут у меня в доме. Работы у них — пара съемочных дней в месяц. Они просыпаются в полдень, к двум у них первый коктейль, к шести им скучно, а в восемь вечеринка. Приезжают гости, и среди гостей всегда есть какой-нибудь чернявый красавец с кабриолетом и с намерениями. Тут у нас, знаешь ли, Голливуд. Всегда найдется какой-нибудь Марлон Брандо…

— И что?

— И то, что одна у меня уже беременна от Хьюза. Вторая вчера приехала домой с размазанной помадой. Третья через год выйдет замуж за дантиста и будет вспоминать меня с нежностью, и это лучший из вариантов.

Аарон надел очки обратно.

— Допустим.

— Так вот. Девушке, у которой есть работа, собственные деньги и своё имя, уходить некуда и незачем. — Я показал на его стол. — Ты мне ровно это объяснял неделю назад про Кристи. Золотой поводок. Я просто беру твою идею и перестаю применять её к одной женщине, а начинаю ко всем. Разница в том, что Кристи мне обходится в сто тысяч, а эти четверо будут мне приносить по десятке каждая. Каждый месяц. Еще и себе заработают кучу бабок.

— Как?

— Упражнения под музыку на ТВ. Двадцать минут утреннего эфира шесть дней в неделю. Залы. Пластинки. Трико с зайцем. Разворот в журнале каждый квартал.

Он посмотрел на меня секунд пять. Потом снял трубку и крутанул диск.

— Мириам? Это Штейн. Вы ещё не ушли в суд? Я так и думал. Зайдите ко мне, у нас мистер Миллер и у него есть идея. Нет, не по табаку. Нет, он в порядке и я в порядке, это все просто так теперь выглядит.

Трубку он положил и достал из ящика блокнот.

— Пока она идёт, отчитаюсь по хвостам.

— Давай.

— В Германию юрист вылетел, он отчитается телетайпом сразу, как разберется на месте с регистрацией компаний или филиала. По Ларри. Жалобы направили. — Аарон постучал карандашом по блокноту. — Две. Одна в прокуратуру округа на действия агентов, вторая — ходатайство в суд. Четыре часа они его держали, прежде чем доставили к комиссару, и за эти четыре часа с ним беседовали дважды. Если судья примет Макнэбба, то Бюро мало не покажется.

— Когда узнаем?

— Не раньше предварительного слушания. Одиннадцатого мая.

— Давай к самому важному.

— С Кристи всё решил. — Аарон закрыл блокнот. — Встречался с ней лично.

Я ждал.

— Два часа, у нее дома беседовал, объяснял все детали. Был специальный видеооператор, все заснял. Чтобы потом не сказала, что не знала, не поняла… Она согласна. Берёт деньги. Дом на её имя, закладная в нашу пользу, генеральная доверенность на управление её активами — активов у неё, разумеется, пока ноль, но там размытая формулировка, можно будет подогнать все, что угодно.

Я впечатлился тем, как подстраховался Аарон. Повезло мне с ним…

— Что она сказала?

— Плакала и благодарила, — сказал Аарон. — Как я тебе и обещал. Она у нас на поводке, Кит.

В дверь постучали.

Мириам Лоу вошла с двумя папками под локтем. Тёмные волосы собраны строго, никаких украшений, кроме часиков.

— Мистер Миллер. — мне отправилась искренняя улыбка. Не часто юридические компании сейчас нанимают женщин, да еще и обещают им пай. — Какое-то еще дело?

Я изложил. Четыре девушек в трико, плюс тренер, двадцать минут прямого эфира по утрам, музыка моего лейбла, счёт вслух, залы, пластинки. И особенное слово.

— Как это все называется?

— Аэробика, — сказал я.

Лоу попробовала слово на язык. Один раз, второй.

— Такого слова нет.

— Теперь есть.

— Вот это и хорошо, — сказала Мириам, и впервые за разговор у неё дрогнул уголок рта. — Мистер Миллер, если бы вы пришли ко мне со «женской гимнастикой под музыку», я бы вам объяснила, что описательное название защитить нельзя: нельзя запретить человеку описывать то, что он делает. А выдуманное слово, которого нет ни в одном словаре, — это сильнейший из знаков, какие бывают. Такие дела выигрываются в одно заседание.