Он сказал что-то с одним узнаваемым словом в середине. Хэнк кивнул. Ояма кивнул в ответ.

— Мастер говорит, — сказал переводчик, — что знает этот зал. Что он бывал на Окинаве и что школа ему известна. — Японец замялся, подбирая. — Он говорит, что это… та же вода. Из одного колодца.

Хорошо сказано. Хотя я подозреваю, что переводчик на этом месте сам подобрал себе красивое.

Потом Ояма посмотрел на меня.

И начал говорить длинно — впервые за вечер, предложений на восемь, не торопясь, останавливаясь, чтобы переводчик успел.

Смысл вышел такой.

Что он не в обиде. Что он сначала был недоволен, и недоволен не мной, а тем, что в этом зале сегодня весь вечер хотели смотреть на разбитые кирпичи и ни одной минуты на то, ради чего он сюда приехал. Что каты, которые он показывал, занимают в его школе место, которого в этой стране пока никто не понимает, и он это осознал ещё в Чикаго, в феврале.

— Мастер говорит, что техники у вас почти нет, — сказал японец. — Говорит: месяцы, не годы, это видно по стойке и по тому, как вы переносите вес. Но он говорит, что видел сегодня в зале человека, который пошёл вперёд, зная, что проиграет, и что этому научить нельзя.

— А чему можно? — спросил я.

Ояма дослушал перевод и впервые за весь разговор посмотрел мне не в лицо, а на ноги.

Сказал несколько слов.

— У вас хорошие задатки, — перевёл японец. — Мастер говорит: тяжёлый таз, длинное бедро. Он говорит, что мог бы поставить вам удары ногами. Он приглашает вас в Токио, в свою школу. Там вы сможете освоить более высокую технику, чем здесь.

Ого! Сам Ояма пригласил меня в Японию!

— Испортил вам выступление? — повторил я вопрос Эйлин Итон после того, как мастер поговори с нами, ушел.

— Испортили, — вздохнула Эйлин Итон. — Но не вы. Мистер Ояма уже уставший, у него длинный тур. Четвёртый город за девять дней, и везде ему дают борцов, а он приехал показывать школу.

— Ката пока непонятны американцам

— Я это понимаю. Но это база. Впрочем, думаю, мы раскачаем публику еще. Это же не последнее выступление.

— Вот о них, — сказал я, — я и хотел бы поговорить.

Глава 15

Ресторан стоял вплотную к «Олимпику», через проезд, и назывался «Ринг».

Название у него было честное: он жил с арены. Шесть дней в неделю здесь обедали работяги с фабрик на Сан-Педро, а в субботу, после боёв, зал набивался так, что официанты ходили по спинкам диванов. Стены от пола до потолка в фотографиях: боксёры в стойке, боксёры с кубками, боксёры в обнимку с хозяином, ну и снимки болельщиков — толпы народу возле барной стойки и за столиками. Перчатка в витрине над кассой, подписанная кем-то, чьё имя уже выцвело. Диваны красной кожи, подранные на углах. И медный колокол за стойкой, в который хозяин звонит, когда в зал входит человек, выигравший в этот вечер.

Когда мы вошли, он в него позвонил.

Я сначала не понял, кому. Потом понял и чуть не умер от стыда, потому что никакого боя я не выигрывал, и половина зала это видела своими глазами с двенадцати рядов. Так, повозились с Оямой на канвасе, вот и вся победа.

Впрочем, звонить за такое или не звонить — решать хозяину. Его колокол, не мой.

Хэнк остался у двери. Сел на табурет возле вешалки, боком к залу, спиной к стене, и достал свои чётки. Тёмное дерево поползло у него между пальцами — мизинец, безымянный, средний, через большой и обратно, — и по этому движению было видно, что бок у него болит, а голова работает.

Голди улыбнулась нам и ушла припудрить носик в дамскую комнату. Судя по взятой косметичке, ждать нам ее предстояло долго.

Дик же погрузился в меню с головой. Меню в «Ринге» было на четырёх страницах, массивное и три из них занимало мясо. Ну и правильно, что еще будут тут есть работяги. Не овощные салатики же… Впрочем, они тут тоже были.

Я же сидел, не мог поднять руки выше стола и вспоминал разговор с Итон.

Прошёл он, честно говоря, легче, чем любой разговор у меня за последние две недели.

Я сходу предложил спонсорство. Она же не стала изображать раздумье: сказала, что ей нужны деньги на афиши и на залог зала, что японская школа карате в Лос-Анджелесе сама себя не продаст, что бокс и борьба её кормят, но в боксе и борьбе всё поделено на двадцать лет вперёд, а тут поле ничейное. Назвала цифру. Она была по моим нынешним меркам смешная. Я согласился, не торгуясь, выписал чек и она посмотрела на меня первый раз за вечер не как на дауна, что сломал ей концовку показательных выступления Оямы.

А потом меня понесло, потому что после драки меня всегда несёт.

Я сказал: а давайте ещё и в кино японца запихнем.

Она подняла брови. Я объяснил, что у меня собственная продюсерская компания, сотрудничаем с мейджорами и у нас в работе три картины, в любой из которых нужен злодей, а их в Голливуде играют одни и те же восемь человек с одинаковыми лицами. Антигерои, диверсанты, помощники негодяев, телохранители при плохом хозяине-боссе… И вот представьте: помощник, который не стреляет и не душит, а работает руками и ногами вот так, как вы сегодня видели. Пять минут экрана. Ни одной реплики. И после премьеры в его зал встанет очередь на год.

Итон задумалась на три секунды, и я видел, как у неё в голове сходится касса.

— Это может сработать, — кивнула она. Странно было бы услышать другое — все-таки Голливуд тут через пару кварталов.

Я достал визитку главы нашей продюсерской компании и отдал ей. Она убрала её в сумочку, прищёлкнула замком.

— Я с ним свяжусь на этой неделе.

— Все нужные команды я отдам, дальше он все решит

Про себя я прикинул, что опережаю график примерно лет на двадцать. Мода на восточные единоборства в американском кино придёт, когда Ояма будет уже легендой. Ну и ладно. Будем считать это авторским правом на будущее, которое еще не наступило.

— Кит.

Дик закрыл меню, снял очки, начал их протирать бархоткой.

— Ты уже выбрал?

— Ага, почти. Что-то у них тут перебор с ассортиментом блюд.

Подошёл официант, и Дик заказал обстоятельно, с уточнениями про прожарку. Я взял то же самое, потому что выбирать не мог: мне было больно все это читать.

Вэйтер ушёл, Дик оглянулся на дверь дамской комнаты.

— Я вот о чём хотел поговорить. Пока жены нет…

— Говори.

— У нас тут был ещё один мальчишник с Говардом. — Он повертел солонку. — Неделю назад. То же самое, что в Майами, только хуже. Он напился. И, Кит, по-моему, не только пил. У него зрачки были как булавки, и он два часа говорил, не останавливаясь, а потом замолчал и просидел молча ещё час.

— Таблетницу его видел?

— Видел…

— Объяснять дальше?

Дик помотал головой, взял солонку в руки, начал ее вертеть.

Я ждал.

— Ну и короче… Под конец, совсем никакой, он сказал, что убьёт тебя, если не получится с Гувером.

Солонка в его руках остановилась.

— Я не знаю, что у вас там случилось, — сказал Дик. — Я не спрашиваю и знать не хочу. Но будь осторожен, Хьюз не кидает слова на ветер.

Вот, значит, как все повернулось. Ставки еще больше поднялись.

— Он реально может убить? — спросил я.

— Сам — конечно, нет, — сказал Дик. — Он и вилку в руках держит через салфетку. Но у него связи с семьёй Профачи. Это мафия в Нью-Йорке, в Бруклине. Они крышуют его новое казино в Вегасе.

Вот же… Я выругался про себя.

Прости меня, великий русский язык, но иногда ты единственный, кто способен передать точный объём проблемы.

Потому что одно дело, когда против тебя идёт директор Бюро: это процедура, и у процедуры есть щели, в которые можно просунуть адвоката, журнал, конгрессмена, кинозвезду. А вот когда рядом с тобой стоит человек, у которого есть и телефон Гувера, и телефон бруклинской семьи, и триста миллионов, и зрачки как булавки, — это уже не процедура. Это пипец полный.