Я спустился вниз, стеная и переживая. Мимо спящего дома, мимо пустой кухни, мимо бассейна, в котором плавали листья.

Побежали мы трусцой, по привычной дороге вокруг участка, и первые сто ярдов я ругался по-русски. Про себя. Русский мат — он животворящий! Потом, к большому удивлению, нога разошлась. Боль отпустила, осталась только тугая тяжесть в бедре. На третьем круге я уже дышал нормально.

Говорить на бегу Олсен умеет. Я — нет. Поэтому разговор получился такой: он спрашивал ровно, я отвечал в три приёма, между вдохами.

— Расскажешь про вчерашнее? — сказал он на втором круге. — Их же трое было?

— Да. Услышал. Потом увидел.

— Сколько было от них до тебя, когда ты их увидел?

— Ярдов двадцать.

— И что ты сделал?

Я подумал.

— Сказал ей одеваться.

— Вот, — сказал Олсен. — Первая ошибка. Двадцать ярдов — это восемь секунд. За восемь секунд вы оба могли встать и уйти к бару, и тогда не было бы никакой драки. Платье можно застегнуть на ходу. Можно вообще не застёгивать, там все пьяные были.

— Там были фотографы.

— А у них бутылка. Это же розочка. Наверняка и ножи могли быть. Сейчас бы вас уже обмывали в морге.

Два вдоха. Так — то он прав…

— Дальше.

— Крайний замахнулся бутылкой. Я поставил блок предплечьем.

Олсен сбился с шага и посмотрел на меня.

— Кит. Я тебе несколько месяцев говорю! От палки и от бутылки не блокируют, от них уходят. Ты принял удар с размаха на локтевую кость. Тебе повезло, что она у тебя в двадцать два года молодая и крепкая. В тридцать два она бы треснула, и дальше ты стоял бы с одной рукой против трёх. Такие удары надо пропускать мимо себя…

— Я понял.

— Не понял. Ты скажешь «понял», а в следующий раз сделаешь то же самое, потому что это первое, что делает тело. — Он махнул рукой. — Будем ставить заново.

Мы повернули у кипарисов.

— Что потом?

— Потом в солнышко ему. Потом с разворота пяткой в крупного.

— Попал?

— В грудь.

— Хотел в голову?

— Хотел в голову.

— Значит, не попал, — сказал Олсен. — Вертушки с разворота, да ещё против троих, не бьют!! Ты на развороте на полсекунды не видишь ничего, и в эти полсекунды тебя схватят или повалят. И ты уже не встанешь. Тебе повезло, что они были пьяные и стояли кучей.

— Он отлетел на три шага.

— Ладно, дальше что было?

Я перешел на шаг, рассказал концовку боя.

— Нельзя во время схватки отвлекаться! Даже на такую, как Монро! Ну и что, что упала? Ты всё равно ничего не сделаешь! Ты на этой троице должен быть сосредоточен. И насчет удара ребром по шее…

Олсен остановился.

Просто встал посреди дороги, и я встал тоже, упёршись руками в колени и радуясь поводу.

— От этого удара люди умирают. Не часто. Но умирают, и умирают не сразу, а через час в машине у друзей. Ты ему мог сломать шею!

У меня внутри что-то опустилось.

— Я не вкладывался туда полностью.

— Ты не знаешь, сколько ты туда вложил. Никто не знает в такой момент. — Он вытер лицо полотенцем. — Я тебе не мораль читаю. Я тебе объясняю, что будет, если он не доехал. Два свидетеля с их стороны, федеральное дело в суде. Никакой адвокат тебя из этого не вынет. И вот здесь уже без разницы, кто первый замахнулся.

— А если он доехал?

— Тогда у тебя просто трое новых врагов.

— И вот последнее, — сказал Олсен. — Самое простое. Против тебя идёт федеральное дело, у тебя в редакции вчера был обыск, и в этом городе есть люди, которые хотели бы, чтобы с тобой что-нибудь случилось не по их заказу, а вот так, случайно, от пьяных на пляже. А ты ушёл в темноту, один, без Гвидо, без меня……

Я мог бы ему объяснить, что там была Мэрилин Монро. А он бы ответил: «Кто мешал уединиться у тебя или у неё дома?»'

— Больше не буду, — сказал я.

— Будешь. — Олсен надел полотенце на шею. — Но я за тобой пригляжу!

* * *

— Нужно вызвать массажиста, — резюмировал Хэнк, когда мы переодевались в спортивное в спортгородке.

Он сказал это, глядя на мою ногу. Я тоже посмотрел.

На внешней стороне бедра, от колена до середины, расплылся синяк размером с мужскую ладонь и цветом чернильной кляксы — зелёный по краям, фиолетовый в центре, с коричневым подтёком вниз.

— Красиво, — сказал я.

— Он тебя пыром приложил. — Олсен кинул мне бинты на руки. — Еще лед и массажист. Я знаю одного, он с «Рэмс» работает, китаец. Берёт дорого и делает больно.

— Всё, как мы любим…

Начали с общей физической, и тут из-за домика охраны вышли две фигуры в спортивном.

Камилла и Рейчел. Волосы стянуты в хвосты, из одежды только спортивное трико.

Встреча для девушек тоже оказалась сюрпризом.

Рейчел посмотрела на Камиллу так, как смотрят в институте на прилежную отличницу, которая зачем-то пришла на зачёт, назначенный на семь утра.

— Ты-то что здесь делаешь?

— Бегаю с Хэнком и Китом, — сказала Камилла.

— Ты? Бегаешь?

— Да! — с вызовом ответила кубиночка.

Угу. И я даже знаю, с какого вчерашнего разговора в машине это вдруг все возобновилось. Девушка решила показать, что она хорошая. Ладно, пусть показывает, мне не жалко.

— А вы почему не спите? — спросил я. — Шесть часов назад вы обе спали у меня в машине.

— Ты разбудил! — Рейчел ткнула в меня пальцем. — Своими криками с Хэнком под окнами! «Нога болит!» На весь дом! Ладно, показывайте, что у вас тут…

— Растяжка! Ноги шире…

И вот тут тренировка для меня, честно говоря, закончилась и началось что-то другое. Потому что трико из хлопчатобумажного джерси, очень тонкое, севшее точно по телу после первой стирки, показало все, что нужно знать о фигуре человека. Мужской спортивный костюм выглядит в нём как мешок. Женский — нет.

Рейчел встала впереди меня и начала тянуться к носкам.

Блондинка она, конечно, была выдающаяся.

Я смотрел на это сосредоточенно, как ценитель женской красоты. Камилла была темнее, суше, жёстче и гораздо спортивнее. Рейчел — мягче, шире, круглее. Попка словно персик, созревший.

Хотя с Мэрилин, конечно, никакого сравнения. Там другая весовая категория. Там вообще другой вид спорта….

И вот на этой мысли, лёжа лицом в мат и дыша через нос, меня осенило.

Нет, не так. Я придумал такое, что больше не выходило из головы.

А что, если запустить девчонок на гимнастику? Под музыку. Вот ровно в этом самом обтягивающем, возбуждающем трико.

Я приподнялся на локтях.

Ведь уже есть Джек Лалэйн, который второй год крутит свою передачу про физкультуру на телевидении в Сан-Франциско, и крутит её для домохозяек, и она идёт потому, что домохозяйка в десять утра дома одна. Есть телевизор в тридцати миллионах квартир. Есть женщины, которые после войны впервые в истории начали всерьёз думать о фигуре, потому что в журналах появились осиные талии, а в магазинах появились весы. И есть я, у которого своя сетка, телестудия, свои девушки, свой лейбл с рок-н-роллом и свой журнал тиражом в два с лишним миллиона.

А чего нет? Нет музыки. У Лалэйна человек в трико показывает приседания под собственный голос и метроном. Скучно. Смертельно скучно.

А если вместо метронома — Литл Ричард? Четыре на четыре, восемьдесят ударов в минуту, и пять девушек делают под него наклоны и махи, и в середине ряда стоит подтянутый инструктор, который считает вслух и улыбается в камеру?

Прямой эфир на HTV по утрам, двадцать минут перед утренним шоу. Шесть дней в неделю. Потом свои залы — сначала один в Лос-Анджелесе, потом Сан-Франциско, потом франшиза по стране. Потом пластинки: «Занимайтесь дома, двадцать минут в день». Потом трико с зайцем на бедре. Потом разворот в журнале каждый месяц: «Упражнения этой недели».

Да вся Америка с ума сойдёт.

Только вот что… Упражнения запатентовать нельзя, наклон вперёд придумал не я. А вот название и сам формат передачи — можно и нужно, причём сегодня же: товарный знак на имя, авторское право на связку музыки с упражнениями, а главное — личные контракты с девушками лет на пять, с запретом работать на других. С угрозой больших штрафов. Иначе через полгода тот же самый номер поставит Эн-Би-Си с чужими блондинками и объяснит, что физкультура общее достояние. Это я даже не предполагаю. Это я знаю.