Потом поймал взгляд Мэрилин.

Она сидела на той же скамье, с ногой на чьём-то свёрнутом пиджаке, с полотенцем в руке, и смотрела на меня так, что я на секунду забыл про бар.

Я подошёл и сел рядом.

— Ты настоящий античный герой, — тихо сказала она.

— Я сейчас упаду.

— Нет, послушай. — Она взяла меня за руку, за ту, которая была в крови, и держала осторожно, за пальцы. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты спас кучу народу!

Мы сидели и смотрели, как тушат бар.

Теперь у них пошла настоящая вода. Две струи, толстые, белые в свете фар, били снизу вверх в раскрытый скат, и там, где они попадали, огонь оседал и шёл чёрным паром. Полосу, которую мы с Олсеном прорубили баграми, пламя так и не перешло: восточная половина крыши дымилась, западная стояла целая. Пожарные лазали по скату и доламывали то, что мы не успели. Большой Хэнк бегал внизу и кричал им, чтобы они были аккуратнее.

Все это шоу с нами сначала смотрела Китти, потом подошла Полли с бокалом, в котором плавал песок. Рядом встал Гвидо с багром, который он так и не отдал. Зайки — вчетвером, уже без ушек, в мокрых корсетах, одна босиком. Шерил держала в руках бутылку шампанского, которую вынесла из горящего бара. Сью держала вторую.

— Никогда у нас такой вечеринки не было, — сказала Адлер, — и больше не будет.

Все дружно кивнули.

* * *

Пожар дотушили минут за двадцать. Струи становились всё короче, пара всё меньше, и в какой-то момент один из пожарных на крыше просто сел на стропило и свесил ноги внутрь бара, и это означало больше, чем любая команда: всё.

Восточная половина крыши ушла целиком. От неё остались обугленные стропила, похожие на рёбра, и дыра в небо, в которой стояли звёзды. Западная выжила. Стойка выжила, ее только залило.

Большой Хэнк стоял в дверях своего заведения и смотрел внутрь. Руки у него тряслись.

Я подошёл, достал из внутреннего кармана чековую книжку, Паркер и выписал чек.

— Держи.

Он взял, посмотрел и не понял.

— Двадцать пять тысяч⁈

— Хэнк, это тебе за все волнения. Тут хватит и на новый бар, и на крышу, и на то, чтобы ты неделю никого не впускал и приходил в себя. Строй из дранки. Солома и пальма романтичная, но, как мы с тобой выяснили, горит. И с тебя вечеринки по первому свистку.

— Такие же⁈

— Нет, нет, пожаров нам хватит. Нагоним больше охраны в следующий раз.

Он перечитал цифру ещё раз. Потом аккуратно, двумя пальцами, сложил чек и спрятал в грудной карман, застегнул карман на пуговицу, похлопал по нему ладонью.

И начал улыбаться.

— Слушай, — сказал Хэнк. — А ведь эта вечеринка войдёт в историю.

— Войдёт.

— Двенадцать лет я тут наливаю. И никогда у меня не было, чтобы шестьсот человек толкали пожарную машину. — Он обвёл рукой пепелище. — Я на этом месте поставлю табличку. «Здесь в апреле пятьдесят третьего сгорела крыша, и это была лучшая ночь».

* * *

Полиция работала до половины второго. Бьюкенен поставил двух своих у съезда и опрашивал всех, кто уезжал: кто привёз салют, откуда, на какой машине, кто чиркал. Все отвечали охотно и подробно. Один видел зелёный пикап, другой — синий фургон, третий уверял, что это были матросы, четвёртый — что ребята из Эль-Сегундо, а какая-то дама с полной убеждённостью сказала, что салют привёз лично мистер Миллер и что это было прекрасно.

Пикап к тому времени уехал. Трубы они, разумеется, утащили с собой. На песке остались две ямки и обрывок жёлтой бумаги с китайскими иероглифами, который Бьюкенен подобрал и спрятал в конверт с таким лицом, будто это отпечаток пальца.

И конечно, никого они не нашли. Ни в ту ночь, ни потом.

Первой увезли Китти. Полли довела её до машины под руку, и Китти на прощание обняла меня, уткнулась лбом мне в плечо и сказала, что я сумасшедший, и что ей это нравится, и что ей ужасно хочется спать. Пять месяцев. Пожар, драка, шестьсот человек. Я посадил её сам, закрыл дверь и постоял, пока фары не ушли на шоссе.

Потом уехала Мэрилин.

Фельдман подогнал её «Роллс» прямо на съезд, и до машины она дошла на моей руке и на одной ноге, подпрыгивая и держа туфли во второй руке.

— Боже, — сказала она в дверях. — У меня завтра съёмки…

— Отмени.

— Как я отменю? У меня в девять примерка, в одиннадцать площадка, у меня там три сцены на лестнице. На лестнице, Кит! Как я буду сниматься?

— Скажи честно, что подвернула ногу на пляже. Про это вечеринку завтра напишут все газеты, тебе поверят.

— Я то скажу, а они напишут в докладной «мисс Монро снова сорвала съемки», и это ляжет в папку. — Она села в машину, подобрала ногу, подняла на меня глаза. — Я их знаю. Я у них каждый день «снова».

— Тогда снимайся по пояс.

Мэрилин засмеялась, потянула меня за воротник вниз и поцеловала в скулу, в самое больное место, и ничего не сказала про то, что сказала на песке. И правильно сделала.

Толпа рассасывалась еще долго, по частям, потому что сначала надо было найти свою машину в четырёх рядах, потом найти того, кто её запер, потом дождаться, пока выедут три машины впереди. Шоссе гудело до двух. Кто-то уехал в чужом авто, кто-то остался спать в своей.

Сотрудников забрал арендованный автобус. Они набились в него все, мокрые, босые, с бокалами, которые кто-то зачем-то вынес из бара, и из открытых окон торчали руки и головы.

Синклер высунулся из окна:

— Кит! Это лучшая вечеринка в истории! Мы такой репортаж сделаем в журнал!

— Какой репортаж?

Я уже с трудом соображал.

— «Ночь на Манхэттен-Бич»! Пять страниц! Нет, шесть! Люди толкают пожарную машину, Кит, это обложка!

— И фотографии получились обалденные, — Берни перегнулся через него, придерживая на груди камеру, как ребёнка. — Я две кассеты отщёлкал. На три номера хватит, честное слово. У меня там Монро на руках, у меня горящая крыша в полнеба, у меня зайка в пожарной каске.

Автобус ушёл.

Мы уехали последними. Гвидо сел за руль, Полли — вперёд, зайки — назад. Пахло в машине гарью, пивом, сырым песком и духами.

Шерил и Сью заснули раньше, чем мы выехали на Сепульведу, обе сразу, уронив головы в разные стороны. Рейчел ещё что-то тихо говорила, но уже тоже еле-еле, тоже погружаясь в сон. Камилла сидела у окна и смотрела в стекло.

Я достал платок и подал ей.

— У тебя помада размазалась.

Она взяла, не поблагодарив, и начала вытирать — вслепую, по памяти, не глядя в зеркало, и размазала ещё сильнее.

— Камилла.

— М…

— Залетишь от этого чернявого — я тебя, как Кристи, вытаскивать не буду. Я только один раз в год добрый.

Она отвела взгляд в окно и тяжело вздохнула.

Глава 12

Хэнк — точно железный. Просто сделан из нержавеющей стали.

Разбудил он меня самым банальным школьным способом: покидал в окно камешки. Я всплыл из сна, в котором горело что-то большое, долго не мог понять, где я и почему у меня болит лицо, и только на третьем камешке дошло, что это не сон, это Олсен.

Я встал, дополз до окна и выглянул.

Хэнк стоял внизу на газоне, в майке, с полотенцем на шее, и было — я прикинул по свету — часов семь. Над холмами ещё висела та мутная серость, которую в Лос-Анджелесе зовут утром.

Олсен помахал мне рукой.

Я показал ему на свою скулу. Потом, для полноты картины, скорчил рожу.

Он помахал ещё раз.

— Нога болит! — крикнул я и распахнул створку, чтобы было слышнее. — Вообще не идёт!

И это была правда. Нога болела. Бедро чувствовало себя так, будто по нему вчера кто-то ударил не ботинком, а шпалой.

— Всё равно надо, — ответил Олсен снизу — Соберись!

И всё. Больше ничего не сказал, стоял и ждал.

А что я ему возражу? Вчера его каратэ спасло нам жизнь. Мне и Мэрилин. Не мои восемь миллионов, не адвокат Аарон, не связи в Вашингтоне, а четыре месяца, которые этот бывший сержант вколачивал в меня стойку и блок во дворе, пока я тихо ненавидел его и каждое утро.