Снаружи ударило.

Первый раз я решил, что это выстрел, и у меня всё внутри оборвалось — после сегодняшнего пляжа мне только стрельбы тут не хватало! Потом ударило второй раз, третий, и зал заорал от восторга, и половина народу хлынула к дверям и к окнам.

Салют.

Какой-то мудозвон привёз салют. Кто-то добрый, щедрый, в хорошем настроении, с полным багажником, купленным, судя по калибру, не в магазине игрушек, а у китайцев в Чайна-тауне, и этот кто-то запускал его прямо с песка в тридцати ярдах от бара!

Я видел через окно, как они это делают. Вкапывали трубу в песок, подсыпали, чиркали, отбегали. Пьяные. Труба стояла косо, и каждый следующий заряд уходил всё более косо, потому что отдача расшатывала песок, и никто этого не поправлял, потому что всем было весело.

Зелёная звезда ушла в океан. Красная — в небо. Третья — вдоль берега, низко, в сторону парковки, и толпа взвыла от счастья.

— Сэр? Сэр, вы меня слышите?

Четвёртая пошла вверх под углом в сорок градусов и лопнула над самой крышей, и вниз, медленно кружась, посыпались горящие бумажные хлопья.

На сухой пальмовый лист, который лежал тут на крыше с сорок шестого года.

Я смотрел, как первая искра легла в солому у края ската, и солома почернела, и по ней побежало вверх, к стропилам, тонкое оранжевое кольцо.

Глава 11

Гуляли всей деревней, порвали три баяна.

Эта фраза выскочила у меня в голове сама, я чуть ее по-русски вслух не озвучил.

Потому что толпа пожар одобрила.

— Горииит! — заорал кто-то у окна восторженно. — Крыша горит!

И вместо того чтобы хоть кто-нибудь пошёл за ведром, зал взвыл от счастья. Шестьсот человек решили, что это часть программы. Что Миллер, который спалил на прошлой неделе Маккарти, теперь для финала подожжет бар, потому что так принято у миллионеров. Девица, которую я видел у стойки, сдёрнула с шеи косынку и стала ею махать. Кто-то влез на стол.

А квартет не перестал играть. Он только вжарил сильнее. Литл Ричард увидел огонь над собой, увидел, что делается в зале, и вмазал по струнам так, что стойка подпрыгнула.

— Мисс, слушайте меня внимательно! — рявкнул я в трубку. — Бар «Большая Волна», Манхэттен-Бич, Хайленд-авеню, у самого пирса! Горит крыша! Вызывайте пожарных немедленно, и полицию, здесь шестьсот человек в помещении с одним выходом! Вы записали? Шестьсот!

Я конечно, преувеличил. В баре столько не было, основная толпа на улице…

— Сэр, вы сказали «горит»?

— Я сказал «горит»! Пожарных! И ещё полицейских!

Я бросил трубку и полез обратно через зал, и это было легче, чем сюда, потому что все теперь шли в одну сторону — наружу, смотреть.

Снаружи пытались тушить всего человек десять. Бьюкенен, Большой Хэнк, его сотрудники, охранники. Из шестисот гостей — ни один.

Хэнк выволок из-за бара деревянную лестницу, мы приставили её к скату с подветренной стороны, и я полез. С правой ногой это получалось так, что я подтягивался на руках и подставлял левую, и на седьмой перекладине понял, что так мы каши не сварим. Особенно, когда увидел шланг Хэнка. Он был садовый, на полдюйма, с латунным наконечником. Из него била струя, которой поливают розы.

— Второй есть?

— Из кухни! Короткий!

— Тащи. И багры с лодки, я видел их!

Снизу налетели Олсен с Гвидо, мокрые до колен, — вернулись с севера ровно к самому представлению. Олсен посмотрел на крышу три секунды, потом сказал:

— Шланг не поможет. Раскидывай скат. Отрезай огонь от стропил.

И полез наверх со мной по второй лестнице.

Дальше минут десять мы работали молча, в два багра. Это было правильно и это было единственное, что могло сработать: сухой пальмовый настил нужно не тушить, а сдирать и швырять вниз, на песок, полосой в ярд, чтобы пламени стало некуда идти. Горящая солома летела под нами, Бьюкенен со своими затаптывал её на песке.

— Нашли что? — спросил я, выдирая очередной слой.

Олсен подцепил багром узел перевязи, рванул, кинул вниз.

— Только следы. Двое тащили третьего. Кровь на песке, ярдов пятьдесят к сараям.

— Понятно.

— С кем дрался?

— Да так… Негры пьяные. Спасибо тебе за карате… Если бы не оно, не знаю, как все повернулось.

Он ещё раз рванул багром, разогнулся и посмотрел на меня через огонь.

— Могут быть проблемы?

— Увидим, — сказал я, пожимая плечами

Мигалка пришла с юга. Красная, вращающаяся, отражённая в лобовых стёклах всей парковки. Сирена подвывала, глохла, подвывала снова, и было ясно, что машина стоит.

Я спустился. Главный у пожарных прибежал вытирая пот со лба, в кожаной каске и робе, грузный мужик лет пятидесяти, с багром в руке и злой до белых глаз.

— Кто хозяин⁈ Мы не можем проехать! Вся дорога забита машинами, на триста ярдов, и в них никого нет!

— Сколько до вас?

— Насос стоит на углу! Рукавов до сюда не хватит, мне нужен гидрант и мне нужно подъехать!

— Давай по пляжу! — сказал я. — Съезд за сараями.

Он посмотрел на меня, на бар, на огонь, плюнул и побежал обратно.

Через полторы минуты пожарная машина въехала на песок.

И встала.

Она прошла пятнадцать ярдов — красивых, под рёв мотора, под аплодисменты толпы, которая решила, что это второй номер программы, — и села на задние мосты по самые ступицы. Водитель дал газу. Задние колёса выкопали себе две аккуратные ямы и ушли в них по оси. Пахнуло горелой резиной.

Крыша к этому моменту разгорелась по-настоящему. Оранжевое кольцо, с которого всё началось, стало полосой в двадцать футов, и внутри уже было видно огонь между стропилами.

Большой Хэнк стоял и держался за голову обеими руками.

— Я разорён, — кричал он. — Двенадцать лет. Я тут двенадцать лет…

— Не ссы, — крикнул ему в ответ я. — Я тебе новый бар куплю. Даже два. Лучше прежних.

Я пошёл к помосту.

Усилители у группы стояли под ящиком, и провод от них шёл к удлинителю, который Брукс ещё в начале вечера воткнул в розетку на столбе. Я нашёл штекер и выдернул его.

Музыка оборвалась на середине такта. Литл Ричард ударил ещё раз по струнам, посмотрел на свои руки и обернулся.

И стало слышно, что делает огонь. Он работал, как будто кто-то очень быстро мял и мял огромный лист бумаги прямо у тебя над головой. Под этим — прибой. И ещё — бесполезный рёв пожарного мотора в двухсот ярдах.

Толпа загудела от возмущения. Засвистели. Кто-то крикнул «включи обратно!».

Я влез на помост, взял у Брукса микрофон, который теперь не работал, отшвырнул его и заорал в голос:

— Слушайте все! Мне нужна ваша помощь! Прямо сейчас!

Шестьсот лиц повернулись.

— Там на песке сидит пожарная машина! В ней вода! Без неё бар сгорит, и мы с вами будем доедать эту пиццу на парковке! — Я показал рукой. — Ну-ка дружно толкнём! Все!

Это сработало за три секунды.

Я видел много толп в этом веке и в том, но так красиво толпа не разворачивалась ни разу. Шестьсот человек в вечерних платьях, в смокингах, в купальниках, босиком и в лакированных ботинках, с бокалами, которые они по дороге ставили прямо в песок, снесли верёвку и пошли к машине. Они облепили её со всех сторон — за бампер, за подножки, за пожарные лестницы на борту, уперлись плечами в задние крылья, легли грудью на капот спереди, чтобы не толкали в обратную сторону. Пожарные от изумления сначала замерли, потом начали командовать.

Мотор взвыл. «Раз-два! Раз-два!» Машина качнулась, не вылезла. Но появился маятник. Туда-сюда, кто-то подсунул под колесо чей-то пляжный коврик, кто-то притащил доски от веранды. На третий раз она выползла из ям и пошла по мокрому песку к бару, и за ней бежали шестьсот человек и орали так, как не орали на салюте.

Я сошёл с помоста и остановился.

Нога не держала совсем. Рубашка на мне была в чужом роме, скула не чувствовалась. Я стоял и просто дышал.