Она притихла. Мы прошли ещё немного.

— Я тебя люблю, — сказала она мне в воротник.

— Это у тебя от шока.

— Нет.

— Мэрилин. У тебя адреналин в крови, как у лётчика после посадки. В таком состоянии люди женятся на стюардессах и покупают бары на Кубе.

— Нет, — повторила она. — Ты лучший, кого я встречала в своей жизни. Я это ещё в январе поняла, а сейчас просто сказала вслух, потому что меня трясёт и мне всё равно.

Я ничего не ответил. Отвечать на такое в тридцати ярдах от журналистов с фотоаппаратами — чистое самоубийство, а молчать было подло, и я выбрал подлость, потому что нога уже не держала.

Из темноты мы вышли прямо в свет факелов, и бар нас встретил.

Крик, свист, аплодисменты. Кто-то заорал «Миллер!», кто-то «Мэрилин», какая-то женщина у стойки завизжала от восторга. Четыреста человек увидели ровно то, что хотели увидеть: он ушёл с ней в темноту и вынес её на руках. Лучший сюжет вечера. Они свистели и хлопали, и я шёл сквозь это со ссаженными костяшками и кинозвездой на руках, и мы оба улыбались — так, как улыбаются на таможне.

Олсен возник сбоку, забрал у меня Мэрилин без вопросов и перенёс её на скамью у стены. Присел, взял стопу в ладонь.

— Подвернула?

— Да.

— Где? Тут? — Он повёл её ступню наружу, она охнула. — Внутрь завернулась. Связка. Тугая повязка и лёд, двадцать минут лёд, потом снять, через час опять. Эй! — Он поймал за плечо кого-то из барменов. — Лёд в полотенце и бинт из аптечки. Давай, бегом.

Гвидо дышал так, будто бежал от самого парапета.

— Босс! Мы весь бар обыскали, я уже людей послал на парковку! — И осёкся. Взял мою руку и развернул к свету. — Что случилось⁈

Костяшки на правой были сбиты в кровь, две из четырёх.

Я посмотрел на Мэрилин. Она посмотрела на меня и качнула головой. Все понятно. Полиция, протокол, три фамилии, фотографии в утренних газетах, «Монро и Миллер на ночном пляже», опознание, суд. Нам сейчас полиция была нужна примерно так же, как второй обыск. А еще расовый вопрос. Бил то я негров! И мэру даже рядом не нужны еще одни волнения в гетто.

— Отжимался, — сказал я.

Гвидо открыл рот.

Олсен поднялся с корточек и посмотрел на меня снизу вверх своим белёсыми глазами.

— На пляже, — уточнил он.

— Ага.

— Ну да. — Он вытер ладонь о штанину. — Пройдусь по берегу. Гвидо, идём, посветишь.

Они ушли на север, итальянец на ходу обернулся дважды.

Лёд принесли в полотенце, бинт нашёлся в жестяной коробке с красным крестом, которая у Большого Хэнка хранилась, судя по пыли, с открытия заведения. Я сел рядом с Мэрилин и приложил лёд к своей скуле. Ей наложили повязку.

Фельдман прибежал из бара с бокалом в руке и ассистенткой в кильватере.

— Мисс Монро! Что случилось?

— Бежала по песку и подвернула ногу, — сказала Мэрилин. — Темно, ямка.

— Я говорил! Я вам говорил про пляж и про обувь!

— Говорили, Чарли.

— Нужен врач. Я найду телефон…

— Мне нужен лёд, и он у меня есть. — Она переложила полотенце. — Джоан, у тебя в руке половина пиццы. Ты её донесла от бара досюда и не съела ни куска. Идите оба развлекайтесь. У меня все впорядке!

— Кит, тут явно что-то не впорядке… — теперь появились Полли и Китти. Первая с бокалом, вторая какая-то зеленая. Ей явно уже следовало быть дома.

— Дамы, у нас все отлично! Китти, Гвидо отвезет тебя домой, даже не спорь! Полли, проконтролируй пожалуйста.

Адлер посмотрела на меня с сомнением, покачала головой:

— Гвидо куда-то пропал. Сама отвезу.

— А заек кто будет контролировать? — я увидел, как Камилла в танце обжимается с каким-то чернявым парнем. Ушки у нее свалились на шею, помада размазалась — Сейчас Гвидо объявится и отвезет.

С трудом, но удалось всех успокоить.

Мэрилин тронула мою скулу кончиками пальцев.

— Тебе тоже досталось. И они это увидели — повторила она.

— Им прилетело серьезнее — сказал я.

— Это твое каратэ?

— Да. Спасло нам жизнь

Большой Хэнк подошёл с другой стороны, и подошёл не один. Рядом с ним шёл полицейский в форме, с сержантскими нашивками и фуражкой под мышкой, лет сорока пяти, с красным от ветра лицом. У меня екнуло сердце. Нашли негров⁈

— Мистер Миллер, — сказал хозяин бара. — Тут такое дело. Очень много народу. На парковке стоят в четыре ряда, по шоссе идут пешком, и их всё ещё прибывает. Как бы давки не случилось.

— Сержант Бьюкенен, — представился полицейский. — У меня восемь человек. У вас шесть патрульных. Этого хватает на вход и на подъездную дорогу, а на остальное нет.

Ясно. Охрана и полиция уже не справляются. Что делать? Заканчивать вечеринку или рискнуть продолжить?

— Можете прислать ещё людей? — спросил я.

Бьюкенен наморщил лоб.

— В теории можем. Есть резерв в Хоторне, есть смена, которая отдыхает, можно поднять по тревоге человек двадцать. Техника тоже есть, два мотоцикла и фургон. — Он надел фуражку и тут же снял обратно. — Только мы такого не решаем, мистер Миллер. Такое решает комиссар. Там же деньги за сверхурочные.

Ну конечно. Комиссар. И бабки…

Мы с ним встречались дважды, оба раза на благотворительных ужинах, и оба раза он пожимал мне руку, а потом вытирал ладонь о салфетку. Человек, который публично объяснял городскому совету, что журналы с девушками в купальниках есть первая ступень лестницы, ведущей к наркотикам. Если в Лос-Анджелесе есть список людей, которые будут рады услышать мой голос в половине одиннадцатого вечера, то он в нём предпоследний. Последний — Гувер.

— У вас есть его домашний? — спросил я.

— У меня есть телефон управления, а там дежурный, а дежурный знает домашний. — Сержант посмотрел на меня почти с сочувствием. — Но звонить лучше вам. Если позвоню я, он спросит, кто велел. А если вы — он хотя бы послушает, вы человек в городе известный и влиятельный.

Это новость. Ну ладно…

Я встал со скамьи, и правая нога напомнила о себе так, что я на секунду оперся о плечо Большого Хэнка.

— Где у тебя телефон?

— На стойке.

Внутри бара было хуже, чем снаружи. От дверей до стойки двадцать шагов, и я шёл их минуту, боком, вклиниваясь между лопатками и голыми плечами. Народу набилось столько, что люди танцевали стоя, не двигаясь с места, одними бёдрами и руками над головой, потому что шагнуть было некуда. Воняло ромом, потом, табаком и жареным луком. Кто-то опрокинул мне на рубашку половину своего бокала и даже не заметил. Квартет на помосте наруже работал в полную силу, и барабанщик бил так, что от каждого удара в груди отзывалось.

Шестьсот человек. Не четыреста. Я прикинул по головам у стойки, умножил на зал и на песок перед ним, и получилось шестьсот, если не семьсот.

Между двумя центральными столбами, которые держат всю эту крышу, стояло человек сорок. Если сейчас у кого-нибудь треснет бутылка под ногой и кто-нибудь крикнет, эти сорок пойдут к выходу через тех, кто у выхода. А выход в «Большой Волне» один, потому что второй — это дверь в кладовку, которую Хэнк подпёр ящиком с лаймами.

Да уж, как бы это всё плохо не закончилось.

Телефон на стене за стойкой был чёрный, лакированный, с латунным диском — довоенный, из тех, что вешали в бензоколонках. Я перегнулся через стойку, снял трубку и прижал её к уху ладонью сверху, чтобы хоть что-то слышать.

— Оператор.

Я не услышал, я угадал.

— Соедините меня с полицейским управлением! — крикнул я в микрофон.

В трубке зашуршало.

— Что, сэр?

— Полицейское управление!

— Повторите, я вас не слышу, сэр.

Барабанщик пошёл в соло. Девица в двух шагах от меня завизжала на такой ноте, что я на мгновение перестал понимать, где у трубки какой конец. Бармен, пробираясь мимо, въехал мне локтем между лопаток, не глядя, потому что держал в каждой руке по четыре бутылки.

— Управление! Полиция! Эл-эй-пи-ди! — заорал я, зажав левое ухо.

— Сэр, у вас там что, оркестр?

— У меня тут шестьсот человек, мисс, и мне нужно…