Она посмотрела на меня. В темноте — только блеск глаз и соблазнительный контур.

— Ты иногда говоришь так, будто тебе шестьдесят.

Вот же у нее чуйка! Я положил руку ей на колено, провёл ладонь выше, под подол, по гладкому прохладному бедру, выше, и она коротко втянула воздух.

— Кит.

— М…

— Я скучала. — Она нашла в темноте моё лицо и поцеловала, песок посыпался у неё с ладони мне за воротник. — Ты не представляешь, как. Там генералы и адмиралы распушили перья, а я вечером в палатке лежу и думаю про тебя.

Я поцеловал ее в шею, добрался до сокровенного рукой. Начал ласкать. Мэрилин задышала, даже тихо ахнула. Я уложил ее на спину, но она уперлась ладонью мне в грудь и покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Не так.

И перебралась сверху.

Пиджак она с себя сбросила, подол собрала в кулак и устроилась у меня на бёдрах, и дальше всё делала сама и делала это так, как делает человек, у которого впереди вся ночь и ни одного расписания: без спешки, с длинными паузами, прислушиваясь, останавливаясь, когда становилось слишком, и снова начиная.

Платиновые волосы падали ей на лицо, и она их не убирала. Платье сначала висело на одной бретельке, потом и вовсе упало. Бюстгальтер я уже стащил сам следом. Прибой заходил почти до наших ног, вода добралась один раз до моей пятки, и мы оба этого не заметили.

Триста ярдов позади, высоко и тепло горел бар, и на его фоне шевелилась чёрная танцующая масса, и оттуда через воду шла музыка.

Я лежал на остывающем песке под открытым небом Калифорнии, и на мне, двигаясь в собственном ритме и запрокинув голову к звёздам, была Мэрилин Монро.

И вот тут меня накрыло. На секунду я представил, что все это сон. Сейчас я проснусь, увижу слетевший с головы Дрим Гало, пойму, что не было никакой главной блондинки 20-го века, что сейчас всаживается в меня, никакой Калифорнии, прибоя… Боже, сделай так, чтобы это был не сон! И я, идиот, потянулся себя ущипнуть.

Мэрилин перехватила мою руку на полпути, не сбившись с ритма, прижала её себе к груди и спросила, задыхаясь:

— Что?

— Проверяю, — сказал я.

— Что проверяешь?

— Что не сплю.

Она засмеялась — коротко, сверху, в темноту — и наклонилась к самому моему лицу.

— Хочешь, ущипну?

— Хочу.

И ущипнула.

Глава 10

Вселенная, похоже, ведёт двойную бухгалтерию. Выдала мне награду, подождала ровно столько, чтобы я успел её распаковать, и полезла обратно в карман за сдачей.

Сначала я услышал мат. Фак пере Фак. Потом звон стекла. Дальше еще голоса. Трое шли по кромке с севера, оттуда, где начинались рыбацкие сараи, шли вразнобой, и один из них на ходу объяснял двум другим что-то про некоего Вилли и про деньги, которые тот должен, и что он с ним сделает неестественного и безобразного. Объяснял это с таким количеством мата, что сам смысл давно утонул.

Они передавали друг другу бутылку. Явно вторую.

Стекло, которое передают из рук в руки, звучит по-особому — короткий стук перстня или ногтя о горлышко, и потом бульканье.

— Беги! — я скинул Мэрилин с себя. — Быстро.

Штаны я натянул одним движением, стоя на одной ноге и чуть не завалившись в песок. Мэрилин замешкалась. Платье, бретелька, застёжка где-то на спине, темнота, пальцы не слушаются — я сам один раз в жизни пытался застегнуть женское платье в спешке и знаю, что это дело минуты, а минуты у нас не было.

Они нас увидели.

— Оу! — сказал первый, невысокий, плотный, в расстёгнутой рубахе. — Какая краля!

И остановился. Все трое уставились на нас. Темнокожие, точнее негры. Монро они похоже, не узнали.

— А чего в одно рыло, снежок? — второй был крупный. Очень высокий, выше меня на полголовы и шире раза в полтора, с плечами грузчика, раздавленный, приплюснутым носом. — Давай, делись.

Дальше рассуждать было некогда. Бутылка пошла мне в голову сбоку — тот, что стоял крайним, замахнулся без подготовки, из-за уха, и вложился всем телом.

— Беги! — крикнул я в последний раз, поставил блок. Левым предплечьем в его предплечье, жёстко, в самую кость, и бутылка ушла в сторону. Боль от локтя до плеча прошла раскалённой проволокой. Правый кулак я вбил ему под рёбра, он сложился, и я тут же, не разгибаясь, провернулся на опорной ноге и ударил с разворота пяткой в крупного.

Попал. В грудь, не туда, куда хотел, но попал — крупного унесло на три шага и посадило в песок. Черт, какой же он тяжелый.

Краем глаза я поймал Мэрилин. Она бежала к бару, босиком, неловко, подхватив подол. И тут же упала! Просто ушла вниз, как будто кто-то выдернул из-под неё землю.

Да что же это такое…

Отвлечение стоило мне первого серьёзного попадания. Невысокий, тот, с рубахой, достал меня в ухо. Правая половина головы налилась звоном, мир перекосило, я шагнул назад, в воду.

Негры замешкались, я тут же выдал мае-гери в грудь невысокого — в солнечное сплетение, чисто, он осел на колени и зачерпнул песок ладонями.

Все трое лежат и все трое встают. Первым был невысокий. Он вскочил и пошёл на меня, мотая головой, и в нём прибавилось злобы ровно настолько, на сколько я вложил в удар.

Потом встал первый, с бутылкой, у которого уже не было бутылки. Потом поднялся крупный.

Пьянство работало против них. Они мешали друг другу. Крупный шёл напролом и дважды оттолкнул своего же. Я держался так, чтобы между мной и ими всегда оказывался кто-то один, отходил по дуге влево, к дюне, где песок сырой и твёрдый, и бил по одному, и каждый раз уходил, и каждый раз кто-то из них проваливался туда, где меня уже не было.

Я получил ещё дважды. Ботинком по бедру — нога сразу онемела и перестала толком сгибаться. И кулаком по скуле, вскользь, но в глазу вспыхнуло белым.

Крупного я взял красиво. Он замахнулся «на рубль» и я вошёл внутрь замаха и ударил его в правый бок ногой, под рёбра, в печень, перенеся в удар всё, что у меня осталось в бедрах и спине.

Звук был такой, будто из человека вынули воздух. Он не упал сразу. Завыл, постоял полторы секунды, глядя мимо меня в океан, и потом начал оседать — сначала колени, потом плечо, потом лицо в песок. И больше не поднялся.

Второй сунулся сбоку. Я развернулся и ударил ребром ладони по шее, под челюсть. Он тоже сначала сел, потом лёг на бок, дыша громко и часто.

Третий, тот самый невысокий, посмотрел на двух своих, глянул на меня и побежал. Помчался на север, туда, откуда пришёл.

Я постоял, скорчившись. Тело горело всё целиком, от предплечья до скулы, и к этому добавилась мелкая дрожь в кистях. Потом я взял себя в руки, захромал к Мэрилин.

Она сидела на песке, подогнув под себя одну ногу, и была такого цвета, что я на секунду испугался сильнее, чем за всю драку.

— Я ногу подвернула, — прошептала она. — Кит, я… Боже. Боже, я так испугалась…

— Где болит?

— Я не могу встать!

— И не надо.

Я подхватил её под спину и под колени, поднял и пошёл. Весила она немного, но правая нога у меня не держала, и я шёл, перекладывая её на здоровую и покачиваясь, словно пьяный, и каждый пятый шаг приходилось останавливаться. Триста ярдов. Бар впереди горел оранжевым и гудел, и до него было недалеко, но это расстояние я буду помнить до старости.

Она обхватила меня за шею и молчала первые сто шагов.

— Как ты смог? — спросила она.

— Они убежали — соврал я

— Их было трое, я видела. — Она помолчала. — Кит, а если бы они…

— Не если бы. Молчи.

Но какая женщина в этот момент заткнется? Не бывает таких.

— Я упала, — сказала Мэрилин с отчаянием, и было ясно, что она про это будет думать ещё месяц. — Я бежала и упала. Я тебя оставила и упала в десяти шагах.

— Ты сделала ровно то, что я сказал. — Я переложил её повыше, потому что рука начинала уходить. — Если бы ты осталась, я бы думал про тебя, а не про них. И тогда бы мы оба сейчас лежали на песке.