— Кристофер, добро пожаловать! Если что сразу перекусить, мы тут канапе сделали на скорую руку, оливки, огурец, тосты и авокадо.

— Расслабься — махнул рукой я, отпивая коктейль. А ничего так! Водка, сливки, разные сиропы. И даже декоративный зонтик над бокалом.

В четверть второго приехали зайки.

Белый Роллс-Ройс с логотипом Ловеласа въехал прямо на песок, по укатанной колее у парапета, и остановился внутри нашей верёвки. Полли вышла первой — в белой юбке и блузке, широкой шляпе, в солнечных очках. Охранник открыл заднюю дверь.

Толпа за верёвкой издала дружный звук.

Я его слышал раньше только на стадионе, когда мяч идёт в створ. Низкий, короткий «а-а-ах» на четыреста человек на стадионе.

Полли, надо отдать ей должное, все подготовила. Это было ровно то, что в Париже называют дефиле, только вместо подиума был асфальт, а вместо публики — четыреста с лишним человек, которые такого в своей жизни не видели и, подозреваю, больше не увидят.

Первой из заек вышла Камилла. Белый корсет, цельный, с глубоким декольте. Чулки с подвязкой, ушки, белый воротник-стойка, галстук-бабочка, манжеты… Шла она, играя боками, и на середине дистанции подняла руку, помахала толпе. Та ответила так, что мальчишки на крыше старого «форда» вскочили на ноги.

За ней — близняшки. На них были черные корсеты, шли они взявшись за руки. Медные волосы на двоих, широкие улыбки… Просто огонь. Кто-то из серферов заорал «которая из вас какая?», и Шерил, не оборачиваясь, подняла руку с двумя пальцами, сложенными буквой V. Понимай как хочешь.

И наконец — Рейчел. Светлая, золотистая, тоже в черном корсете, чулках, самая скромная из всех, и шла потупившись, и именно поэтому за ней смотрели особенно пристально.

— А где Ларри? — тихо поинтересовался я у подошедшей Полли.

— Я ему сказала остаться пока в машине и подождать немного.

— Правильно сделала! Берни привезет еще моделей, надо будет повторить дефиле. Уже в мокрых майках.

— Еще⁈

— Да, трех или четверых. Конкурсу требуются фактурные модели.

— Ох, Кит, устроишь ты новый скандал…

Глава 8

Ларри уже отошел после вчерашнего, улыбался. Ему явно пошла на пользу поездка в одной машине с полураздетыми зайками. Тестостерон плещется в крови, глаза горят.

— Кит, тут столько народу!

— Вон видишь ту блондинку на песке?

— С телеоператором? Они берут интервью у заек…

— Да. Это наш телеканал HTV. Сейчас дашь ей под запись комментарий. Короткий. Мол, ни в чем не виноват, журнал читают миллионы американцев, суд его признал легальным.

— Может и вон тем журналистам? — парень кивнул на свору репортеров, что стояла за веревкой.

— Нет, они могут задать неудобные вопросы, надавить на тебя. Я и в HTV не уверен, что дадим в эфир, но пусть будут «консервы».

Ларри ушел к блондинке, которая уже «расправилась» с зайками, искала новую жертву.

И тут приехал Берни.

Он привёз шесть девушек на двух такси, выгрузил их у служебного входа, завёл внутрь переодеваться и вышел ко мне на террасу, вытирая ладони о штаны.

— Все, кого нашёл: Хартвелл, Хименес, Маклеод, О’Коннелл, Чжоу и Кампанелла. Остальные либо в разъездах, либо на съёмках, либо замуж вышли и там вообще без вариантов. Ты точно уверен насчет денег? Сто долларов каждой?

— Да. Не будем экономить, подкинем бензинчика в костер. Раз уж назвали Сатаной, надо соответствовать.

— Кит, да мы за тебя…

— Ладно, ладно, не надо слюнявых поцелуев.

— Ха-ха-ха — засмеялся Берни — Я когда набрал Хартвелл она сказала, что ждала звонка с восьми утра. Мол, прямо что-то чуяла!

Вышли они через десять минут, и толпа получила второй удар за полчаса, и этого уже никто не ожидал, включая меня.

Сэнди Хартвелл — первая, потому что она всегда первая. Метр семьдесят два, тёмно-рыжая, не медная, как близняшки, а глубокая, почти каштановая, с рыжиной только на свету. Купальник кирпичного цвета, и это гениально: она единственная в мире, кому идёт такой оттенок. Веснушки на плечах, на ключицах, на переносице и на тыльной стороне ладоней. Загар обветренный, не курортный, — техаска. Грудь трешка, сквозь купальник проступают соски. Очень смело!

Эва Хименес. Двадцать два, Восточный Лос-Анджелес. Тёмно-оливковая кожа, на которой калифорнийское солнце не оставляет следов, потому что для неё оно тоже домашнее. Чёрные тяжёлые волосы до середины спины, прямые, не завитые — она их специально не трогает и правильно делает. Купальник красный, тот же, в котором была на пробах. Прошла она двадцать ярдов с совершенно неподвижным лицом, и от этого неподвижного лица толпа шумела громче, чем от Камиллы.

Гвинет Маклеод. Монреаль, двадцать четыре, крашеная блондинка — удачно крашеная. И молочно-белая кожа, которая бывает только у северянок, выросших без солнца. Полли ей что-то дала на ходу, и Гвинет тут же раскрыла зонт от солнца, белый, кружевной, принадлежащий, кажется, самой Адлер. С зонтом на пляже она смотрелась как иностранка, приехавшая не туда, и это было лучшее, что могло случиться с кадром.

Дэйзи О’Коннелл. Хартфорд, Коннектикут. Та самая классическая американская блондинка с голубыми глазами, которая по всем законам жанра должна была выиграть кастинг и не выиграла, и с тех пор, как я понимаю, об этом думает. Плечи пловчихи, купальник белый, и шла она быстрее всех остальных, потому что ей было явно некомфортно. Учить ее еще и учить…

Маргарет Чжоу, наша модель, что пошла на обложку. Метр семьдесят пять, волосы цвета тёмной бронзы, высокие скулы, карие глаза, подбородок чуть выше, чем нужно. Студентка художественного колледжа Шуинар, и из всех шести единственная, кто шёл не для толпы, а просто шёл. Ох, как бедра выписывают восьмерку! Загляденье.

И Дороти Кампанелла. Пять футов два дюйма, итало-американка из Бруклина, тридцать шесть-двадцать шесть-тридцать восемь, круглое весёлое лицо с ямочкой на подбородке. Она на половине дистанции помахала толпе обеими руками сразу, груди от этого у нее бодро подпрыгнули, она засмеялась и чуть не упала, и толпа заорала за неё громче, чем за всех предыдущих вместе, потому что в ней каждый из этих четырёхсот человек узнал девушку со своей улицы. Естественность и простота в каждом движении.

Берни рядом со мной прижал к глазам экспонометр и сказал в воздух:

— Я сейчас сделаю такие шесть полос, что Синклер заплачет.

— Он не умеет плакать. Его слезные железы давно атрофировались!

— Боже, что будет, когда мы наденем на них майки и обольем…

— Тоже об этом безостановочно думаю.

К двум часам порядок кончился.

Серферы вошли в воду первыми, с нашими досками — Сол прислал десять штук, укороченных, с двумя плавниками, белобокие, новые.

Волна в тот день шла бодрая, ярда полтора, с длинным ровным плечом справа от волнолома. Я отработал четыре захода и на третьем впервые в этом теле прошёл плечо целиком, до самой пены, и слышал, как с берега кричали, и, честно скажу, это было приятнее всего, что случилось со мной за эту неделю, включая телевизионный эфир.

Камилла вылезла из воды и объявила, что доску Сола надо называть её именем, ибо она богиня волны. Шерил упала с доски шесть раз из шести. Эва Хименес, которая, как выяснилось, выросла в двух милях от Венис-Бич, с первого раза встала и прошла до конца, и Берни успел.

Все это периодически сопровождалось заходами на берег, новыми порциями коктейлей и шампанского. Серферы пили пиво, несмотря на грозного Хэнка, пытались клеиться к зайкам и моделям. Музыка, танцы, все шло по нарастающей. Народу тоже прибывало. Актеры, режиссеры, по одному и парочками — вечеринка набирала ход.

Бармен за стойкой делал вещь, из-за которой, думаю, этот день и запомнят: выставлял в линию двадцать стопок, наливал, проводил по верху горлышком бутылки с чем-то крепким и поджигал всю линию одной спичкой с левого края.