Огонь шёл по стойке — синий, низкий, бегущий, — и доходил до правого конца за три секунды, и в этот момент все двадцать стопок надо было брать и пить, потому что потом стекло становилось горячим.
Первый раз это сделали наши наборщики. Второй — бухгалтерия, в полном составе из семи человек, и миссис Хэтуэй, наша секретарша, средних лет, засушенная, с волосами в пучок, взяла свою стопку второй слева, выпила её, поставила донышком вниз и сказала: «Благодарю, мистер Миллер, а теперь я, пожалуй, искупаюсь». И пошла купаться. А потом даже взобралась на доску!
— Кит, если бухгалтерия будет дальше так пить — нахмурилась Китти, которой естественно, сегодня ничего не перепало — Завтра никто не выйдет на работу!
— Ну сделай им выходной.
— Ни за что! У нас покупка типографии на носу, ты не забыл? Платежи, графики…
— Оно того стоит!
— Уверен?
— После этого — я обвел руками пританцовывающих под музыку сотрудников — редакция окончательно перестанет бояться Федерального бюро расследований.
В шесть приехал Рок-н-ролл экспресс. И это вызвало отдельный фурор, толпа вокруг бара стала еще больше. Группу уже знали, приглашали на радио, телевидение, они выступали в клубах Ловеласа и даже в концертных залах Лос-Анджелеса. А впереди им светил тур по восточному побережью. Он уже был сформирован, площадки забронированы.
Брукс на гитаре, барабанщик, Чак на басу и Ричард за пианино, которого сегодня не было — придется ему солировать.
Они начали с «Рок эраунд зе клок», эту вещь в стране пока слышали только по лос-анджелесскому радио, и четыреста человек на пляже узнают её с первых трёх аккордов.
Через сорок секунд на песке танцевало человек полтораста.
* * *
Конкурс объявили в начале восьмого, когда солнце легло на воду и пошёл тот самый свет, из-за которого Берни с утра требовал отражатели.
Правила я объяснил с платформы, в микрофон, под свист: белая майка, никакого белья, вход по одному в воду по моему сигналу, выход, голосуют зрители криком. За кого громче прокричите, та и победит.
Приз — триста бакинских победительнице, по двести за второе и третье, и разворот в сентябрьском или октябрьском номере.
В воду пошли одиннадцать девушек. Шесть моделей, четыре зайки и одна смелая серферша. Ее пытался удержать парень, но остальные просто оторвали его руку от нее, толкнули в спину.
Дальше началось невероятное. Сначала в воду пошли зайки. C визгом выскочили — вода то холодная! И тут вне конкуренции оказалась Рейчел. Близняшки тоже были хороши, их грудь отлично просвечивала сквозь белые майки, но наша блондиночка… Это было нечто. Берни вился ужом вокруг, щелкал затвором безостановочно. Оператор HTV тоже работал, камера стрекотала, ракурс брался самый откровенный. В эфир дать такое не получится, это сразу лишиться лицензий. Но время не стоит на месте. Что мне стоит спустя несколько лет, когда нравы смягчатся, сделать ночной эротический канал?
Свист и вопли над пляжем стояли такие, что оркестр перестал играть сам, без команды, исполнители и сами встали в первые ряды толпы.
Потом в воду отправилась серферша, а за ней по одной модели.
И судя по крикам победила Дороти Кампанелла.
Не Эва, у которой была лучшая фигура. Не Дэйзи, которая вышла из воды так, как выходят из воды в кино. А пухленькая Дороти из Бруклина, пять футов два дюйма, которая на выходе споткнулась о собственную ногу, села в пену, захохотала в полный голос, снова качая своим обширным бюстом. Туше.
Четыреста человек проголосовали за неё в одну секунду, казалось небо свалилось нам на голову от этих воплей.
Я стоял и думал, что вот за этим и нужен народный суд: ни я, ни Берни, ни один редактор мужского журнала в этой стране не поставили бы на Дороти. Мой выбор был Рейчел. Но Америка только что проголосовала по-своему.
Разворот будет её. И это, пожалуй, лучшее деловое решение, которое за меня сегодня приняли другие.
* * *
Звёзды появились около восьми, когда совсем стемнело и бар зажёг факелы по песку. На вечеринку начали подтягиваться голливудские актрисы со свитой.
Первой была Мэйми Ван Дорен — в сопровождении невзрачной ассистентки и какого-то человека от студии, который всю дорогу пытался объяснить, что они на пять минут. Ван Дорен его не слушала. Она прошла по песку босиком, с босоножками в руке, остановилась у стойки, посмотрела на линию из двадцати стопок, посмотрела на меня и подняла бровь, как умеют только скандинавки и, кажется, больше никто.
— Для меня майку оставили? Радиостанции только тебя и обсуждают
— Ты опоздала — пожал плечами я, поджигая стопки
— Я задержалась на съемках!
А, ну да… Элита у нас не опаздывает, она у нас задерживается.
— Чирс? — я кивнул на стойку, погасил ладонью одну из стопок. И Мэйми без стеснения выпила ее залпом.
Через полчаса приехала Джейн Мэнсфилд. Платиновая, в розовом, со своим фотографом. Она меня расцеловала в обе щеки, сказала, что видела утренний эфир и что я «просто чудовищно смелый», и немедленно встала так, чтобы её сняли вместе со мной, оркестром и факелом в одном кадре. Дай ей сейчас майку, она наденет! Вот такой живой характер.
Потом подъехал Брандо.
Один, на мотоцикле, в джинсах и кожаной куртке. Поставил Харлей на парковке, поздоровался со всеми. Затем взял у Хэнка бутылку пива, сел на перевёрнутую доску у самой воды и начал болтать с серферами. Спустя полчаса вернулся к нам, спросил, где можно достать новые доски и сколько стоят. Тоже хочет научиться кататься. Я тут же подарил ему одну из своих. Точнее, попытался — Брандо отказался, вытащил кошелек. Не хочет быть должным?
Чудный человек. Абсолютно невозможный.
Мне во всей этой суете кого-то не хватало. И я понял, кого. Монро!
Глава 9
Стоило подумать о Мэрилин, как Вселенная прислушалась ко мне — через толпу протолкался Гвидо:
— Босс, там мисс Монро приехала!
Машина встала там же, у парапета, и это тоже был «Роллс-Ройс».
Чёрный, новый, хром, который ещё никто не трогал руками.
Она вышла сама, не дожидаясь, пока откроют, и первое, что я увидел, — босую ногу, которая опустилась в песок.
Платье на ней было светлое, почти белое, лёгкое, из тонкого крепа, без рукавов, с открытой спиной и подолом чуть ниже колена. Такое платье существует для одной цели — чтобы его трогал ветер. Ветер тут же занялся подолом, но выше колен не продвинулся
Волосы она не укладывала. Это я отметил сразу, потому что видел её укладку много раз и знаю, сколько человеко-часов туда вкладывают. Сейчас волосы были просто вымыты, высушены и распущены, платиновые, светлее, чем её собственное платье.
И лицо было не то.
Загорела — причем неровно, под глазами лежала та серая тень, которую я сам видел у себя в зеркале неделю назад. И при этом она шла через песок, босиком, с туфлями в одной руке, и улыбалась так, как не улыбалась ни на одной вечеринке, где я её встречал.
Четырнадцать фотографов подлезли под верёвку одновременно, и Гвидо не стал им мешать. Правильно не стал: четырнадцать человек с камерами напротив Мэрилин Монро — это стихия. Плюс отличный пиар.
Свита шла за ней. Фельдман, какая-то молодая ассистентка… Лица у них были измотанные, привыкшие к ажиотажу.
Закончив с фотографами, Монро под припев «Рокет 88» поцеловала меня, буквально повисла на шее. Боже, как вкусно от нее пахло. Чем-то цветочным, розовым, а еще будущим сексом!
— Привет, — сказала она, отпуская меня. И тут же, оглядевшись: — Ого! Сколько у тебя тут народу!
— Четыреста. Может, пятьсот.
— Это всё твои?
— Полсотни моих. Остальные голливудские прилипалы пришли поглазеть.
— На заек?
— На девушек и на меня. Я сейчас в этом городе главный злодей, Мэрилин. Мать от меня отреклась по всем трём сетям, федеральное бюро вынесло из редакции фотоархив, а директор Бюро назначил мне дату казни.
