Он остановился.

— Я похожа на человека, который раздаёт чужое имущество?

— Нет.

— Тогда почему вы решили напомнить?

— Потому что вы похожи на человека, который сначала найдёт убедительную причину, почему оно не совсем чужое.

Варвара несколько секунд смотрела ему вслед. Потом всё-таки закрыла дверь. И только тогда позволила себе улыбнуться. Совсем чуть-чуть. Через десять минут Лиза привела Елизавету.

На этот раз Белогорская была без дорожного футляра, без родовой печати на виду и без той напряжённой готовности к допросу, с которой входила в северинский архив. Простое серое платье, волосы собраны на затылке, лицо бледнее обычного. Вчера она выбежала из комнаты после слов Гавриила о её отце.

Сегодня вернулась сама. Это Варвара тоже оценила.

— Чай оставить? — спросила Лиза.

— Да.

Девушка поставила поднос на небольшой стол у окна. На нём кроме чайника оказались хлеб, мёд, горячие лепёшки и маленькая миска густого варенья. Варвара посмотрела на Лизу.

— Это всё мне?

— Вам обеим.

— Кто распорядился?

Лиза слишком быстро отвела глаза.

— На кухне.

— Лиза.

— Марта сказала, что если разговор будет долгим, вы опять забудете поесть.

— Марта уже слишком много себе позволяет.

— Её поддержала Неля.

— Тем хуже.

Лиза попыталась сохранить серьёзность.

Не получилось.

— Закрой дверь.

— Да, Варвара Павловна.

Когда они остались вдвоём, Елизавета посмотрела на стол.

— Ваши люди за вами следят.

— К сожалению.

— Вы говорите так, будто вам это не нравится.

— Мне нравится, что они рядом. Мне не нравится, что они научились мной командовать.

— Наверное, это одно и то же.

Варвара подняла на неё взгляд.

— Возможно.

Она указала на кресло.

— Садитесь.

Елизавета не села сразу.

— Это допрос?

— Нет.

— Проверка?

— Тоже нет.

— Тогда зачем я здесь?

— Потому что вчера вы ушли прежде, чем кто-нибудь спросил, каково вам было услышать, что человек, сидящий за одним столом с вами, помог вашему отцу бежать из дома, который теперь считает ваш род исчезнувшим.

Елизавета замерла. Варвара уже пожалела о прямоте. Но девушка опустилась в кресло.

— Я не знала, что на такой вопрос вообще нужно отвечать.

— Не нужно.

— Тогда почему спрашиваете?

— Потому что сегодня я не хочу начинать с ваших документов.

Елизавета долго смотрела на неё.

— Почему?

Варвара налила чай. Сначала ей. Потом себе.

— Потому что за последние двое суток каждый мужчина в этом доме успел спросить вас о происхождении, печати, дорогах, договоре, наследовании и браке. Один даже предложил распорядиться вашим браком ради удобства складов. Я подумала, что хотя бы один разговор можно начать не с того, что вы обязаны доказать.

Елизавета взяла чашку двумя руками.

— Вы сердитесь на князя Андрея.

— Очень.

— А на меня?

Вот этот вопрос Варвара ожидала. И всё равно не нашла готового ответа.

— Иногда.

Елизавета слегка приподняла брови.

— Честно.

— Вы предпочли бы вежливую ложь?

— Последние два дня — нет.

— Тогда иногда я на вас сержусь.

— За что?

Она встретила её взгляд.

— За то, что вы существуете.

Елизавета не отшатнулась. Не обиделась. Только опустила взгляд в чашку.

— Я тоже иногда на себя за это сердилась.

И эта тихая реплика мгновенно лишила Варвару возможности чувствовать себя несправедливо пострадавшей стороной. Она медленно поставила чашку.

— Расскажите.

— Что?

— Всё то, чего не было в архиве.

Елизавета усмехнулась без веселья.

— Это много.

— У нас есть чай.

— И варенье.

— Его наличие навязано мне подчинёнными, но раз уж принесли, придётся использовать.

Елизавета впервые улыбнулась по-настоящему. Совсем ненадолго. Потом лицо снова стало серьёзным.

— С чего начать?

— С фамилии.

— Какой?

— Той, под которой вы жили.

Елизавета провела пальцем по краю чашки.

— В Острожном нас знали по фамилии матери.

Варвара ничего не сказала.

— Вяземские, — продолжила Елизавета. — Никакого титула. Никакого дома. Дед по матери когда-то служил в городской управе, потом держал небольшую мастерскую. Когда отец приехал к ним, он уже не пользовался именем Белогорских открыто. После брака на бумагах оставили материнскую фамилию. Так было безопаснее.

— Для кого?

— Сначала я думала — для него. Потом поняла, что для всех нас.

Она замолчала.

За окном кто-то провёл тележку по двору. Звук колёс на камне был совершенно обыкновенным, и от этого разговор казался страннее: где-то в нескольких комнатах люди спорили о дорогах, власти и старых правах, а здесь две женщины сидели за чаем и говорили о том, что одна из них почти всю жизнь носила имя, которое не было её собственным.

— Вы знали с детства? — спросила Варвара.

— Нет. Сначала были только странности.

— Какие?

— Отец умел читать старые дорожные знаки, хотя официально работал счетоводом у лесоторговца. Знал, где зимой можно пройти через горы, хотя никуда дальше Острожного почти не ездил. Мог ночью разбудить меня и спросить, куда бежит вода после Белого перевала.

— Воспитательный метод своеобразный.

— Я так и говорила.

— И что он отвечал?

На лице Елизаветы на мгновение появилось что-то тёплое.

— Что однажды мне пригодится.

Варвара дала ей время.

— Он редко говорил о прошлом, — продолжила Елизавета. — Зато иногда забывался. Когда сильно уставал или видел на дороге старый знак. Тогда мог сказать: «У нас на Северной башне было иначе» или «твоя бабушка никогда не позволила бы так хранить муку». Мама после таких слов становилась очень тихой.

— Она знала всё?

— Больше меня. Насколько больше — не знаю до сих пор.

— Она запрещала спрашивать?

Елизавета кивнула.

— Когда мне было лет двенадцать, я нашла в отцовском сундуке металлическую пластину. Маленькую. С двумя горами. Я спросила, что это.

Варвара вспомнила родовую печать, которая ожила в архиве Северинов.

— Что ответил отец?

— Он хотел сказать. Я видела. Но мама вошла раньше.

Елизавета поставила чашку.

— В тот вечер они впервые поссорились при мне. Не очень громко. Это было хуже. Мама сказала: «Мы договорились». Отец ответил: «Она всё равно однажды узнает». Мама сказала: «Не от тебя».

— А потом?

— Потом мне объяснили, что это старый семейный знак и что я никогда не должна показывать его другим.

— Без причины.

— С причиной. Мама сказала, что люди иногда хотят уничтожить то, существование чего мешает им жить спокойно.

Варвара почувствовала неприятный холод.

Фраза была слишком знакомой по смыслу.

— Вы поверили?

— В двенадцать? Нет. Мне казалось, родители придумывают семейную тайну, потому что взрослым почему-то нравится усложнять простые вещи.

— Иногда так и есть.

— Но через год в Острожный приехал человек из столицы. Проверял старые родословные книги. Ничего особенного. Только мама в тот день заставила меня сидеть дома и запретила подходить к окнам.

— Он приходил к вам?

— Нет.

— Тогда почему она испугалась?

— Я спросила. Она дала мне пощёчину.

Варвара замерла. Елизавета сказала это без жалобы. Именно поэтому стало тяжелее.

— Первый и последний раз, — добавила она. — Потом сама плакала больше меня. Но с того дня я перестала спрашивать.

— Из страха?

— Из жалости к ней.

Варвара медленно кивнула. Вот это она понимала гораздо лучше, чем хотелось бы. Иногда ребёнок прекращает задавать вопросы не потому, что получил ответ, а потому, что слишком рано научился видеть цену вопроса на лице взрослого.

— Когда вы узнали фамилию?

— В пятнадцать.

— От отца?

— Случайно.

Елизавета усмехнулась.

— Опять сундук.