БРИТОМАРТИС Это нужно принять. Ты хотела убежать, Сапфо, и теперь тоже стала пеной.

САПФО Но чувствуешь ли ты эту тоску, этот непокой моря? Здесь всё кипит в непрестанной муке. Даже то, что мертво, не ведает мира.

БРИТОМАРТИС Ты должна знать, что такое море. Ведь ты родом с острова...

САПФО О Бритомартис, оно с детства ужасало меня. Эта бесконечная жизнь так однообразна и печальна. Нет слов, чтобы выразить эту тоску.

БРИТОМАРТИС Когда-то на своём острове я наблюдала, как приплывают и уплывают смертные. Это были женщины, подобные тебе, Сапфо, женщины, посвятившие себя любви. Они никогда не казались мне печальными и усталыми.

САПФО Знаю, Бритомартис, знаю. Но видела ли ты, куда привели их странствия? Была среди них та, что в чужой стране собственными руками повесилась на потолочной балке. Была и та, что проснулась однажды утром на голом утёсе, брошенная в одиночестве. И ещё много, много женщин, со всех островов, из разных стран — все они отправились в путь по морю, и кто-то попал в рабство, кого-то растерзали, кто-то убил своих детей, кто- то всю жизнь терпел лишения, а иные никогда больше не ступили на твёрдую землю, став стихией, обратившись в морское чудовище.

БРИТОМАРТИС Но Тиндарида, как ты сказала, осталась невредима.

САПФО И продолжала сеять смерть и разрушение. Никому не улыбалась. Никому не лгала. Да, она была достойна моря. А помнишь ли, Бритомартис, кто родился в этих краях?

БРИТОМАРТИС О ком ты?

САПФО Есть один остров, которого ты ещё не видела. На восходе его первым освещает солнце...

БРИТОМАРТИС О Сапфо!

САПФО Там из пены выпрыгнула та, у которой нет имени, — сама мучительная страсть, которая улыбается наедине с собой.

БРИТОМАРТИС Но она не страдает. Это великая богиня.

САПФО И всё, что терзается и бьётся в море, есть её сущность и её дыхание. Ты видела её, Бритомартис?

БРИТОМАРТИС О Сапфо, молчи. Я всего лишь маленькая нимфа.

САПФО Значит, видела...

БРИТОМАРТИС Пред её лицом все мы бежим. Не говори о ней, девочка.

МАТЬ

Жизнь Мелеагра была привязана к головне, которую его мать Алфея вытащила из очага, когда у неё родился сын. Эта мать-повелительница, после того как Мелеагр убил собственного дядю, желавшего получить свою часть шкуры вепря, в приступе гнева бросила головню обратно в огонь и сожгла дотла.

(Разговаривают Мелеагр и Гермес.)

МЕЛЕАГР Я сгорел как полено, Гермес.

ГЕРМЕС Но едва ли ты сильно страдал.

МЕЛЕАГР Хуже была та мука, что терзала меня прежде.

ГЕРМЕС Послушай-ка, Мелеагр. Ты умер. Пламя, жар — всё это уже в прошлом. Ты теперь меньше, чем дым от того самого огня. Ты почти ничто. Смирись. И всё в мире для тебя тоже стало ничем: и утро, и вечер, и страны света. Погляди же вокруг.

МЕЛЕАГР Я ничего не вижу. И мне всё равно. Я снова головешка... А что ты там сказал про мир? О Гермес, для такого бога, как ты, мир, уж конечно, прекрасен, и многолик, и вечно мил. Таким его видят твои глаза, Гермес. Но я, Мелеагр, был всего лишь охотником и сыном охотников, ни разу не выбирался из своих лесов, всю жизнь провёл вблизи очага, а моя судьба, едва я родился, уже была заключена в головне, которую моя мать выхватила из огня. Всего-то и было у меня, что двое-трое товарищей, звери да моя мать.

ГЕРМЕС Ты думаешь, у человека бывает в жизни что-то

ещё?

МЕЛЕАГР Не знаю. Но я слыхал рассказы о вольной жизни за горами и реками, о заморских странствиях и архипелагах, о встречах с чудовищами и богами. О людях, что были ещё сильнее, чем я, о юношах, отмеченных странной судьбой.

ГЕРМЕС У каждого из них была мать, Мелеагр. И трудности, которые предстояло одолеть. И каждого ждала смерть из-за чьей-то страсти. Никто не был себе господином и не знал иного.

МЕЛЕАГР Мать... ни у кого не было такой, как моя. Никому не ведомо, каково это — знать, что вся твоя жизнь в её руках, чувствовать, как полыхаешь, видеть её взгляд, вперившийся в огонь. Почему в тот день, когда я родился, она вытащила головню из очага и не дала ей сгореть? И я должен был расти, становиться Мелеагром, плакать, играть, ходить на охоту, видеть зимы, видеть смену времён, быть человеком — и в то же время знать другое, носить в сердце это бремя, изо дня в день смотреть в лицо своей судьбе. Вот где была мука! Рядом с нею враг — это ничто.

ГЕРМЕС Ну и чудаки же вы, смертные. Дивитесь тому, что сами знаете. Враг не страшен, это ясно. Ведь у него, как и у всех, тоже есть мать. Отчего же так невыносимо знать, что твоя жизнь в её руках?

МЕЛЕАГР У нас, у охотников, Гермес, есть уговор. Когда мы отправляемся в горы, то помогаем друг другу — каждый держит в руках жизнь другого, но никто никогда не предаст товарища.

ГЕРМЕС О глупец, только товарищей и предают... Но не в этом дело. Ваша жизнь всегда заключена в головне, это ваша мать вытащила вас из огня, и все вы так живёте — наполовину объятые пламенем. И уничтожает вас всё та же страсть матери. Что вы такое, как не её плоть и кровь?

МЕЛЕАГР Гермес, надо было видеть её глаза. Надо было видеть их с детства, знать их как родные, чувствовать, как они следят за каждым твоим шагом и движением, изо дня в день, из года в год, знать, что они стареют, что они умирают, и страдать за них, терзаться из-за них, бояться их оскорбить. О да, это невыносимо, когда они неподвижно глядят в огонь и видят там головню.

ГЕРМЕС Ты знаешь даже это и всё равно удивляешься, Мелеагр? Но если они стареют и умирают, это значит, что ты, коль скоро родился человеком и знаешь, что оскорбляешь их, ищешь эти глаза где-то ещё — живые и настоящие. И если находишь — а они всегда находятся, Мелеагр, — то всякая их обладательница становится твоей новой матерью. И тогда ты уже не знаешь, с кем имеешь дело, и почти счастлив — но будь уверен, что все они — и старая, и молодые — знают. И никто не может избежать той судьбы, которая с рождения отметила его огненной печатью.

МЕЛЕАГР Выпадала ли кому-то ещё моя судьба, Гермес?

ГЕРМЕС Всем, Мелеагр, всем. Всех ждёт смерть из-за чьей-то страсти. У каждого в плоти и крови ярится мать. И, сказать по правде, многие трусливы, гораздо трусливее тебя.

МЕЛЕАГР Я не был труслив, Гермес.

ГЕРМЕС Я говорю с тобой как с тенью, а не как со смертным. Всякий человек храбр, пока не знает.

МЕЛЕАГР Я не трушу, глядя вокруг. Теперь я знаю многое. Но не верю, что она — молодая — знала эти глаза.

ГЕРМЕС Она их не знала. Она была этими глазами.

МЕЛЕАГР О Аталанта, неужто и ты станешь матерью, способной глядеть в огонь?

ГЕРМЕС Попробуй-ка вспомнить, что она сказала в тот вечер, когда ты заколол вепря.

МЕЛЕАГР В тот вечер. В тот вечер был уговор. Я не забыл, Гермес. Аталанта была в ярости, оттого что я упустил зверя в снегу. Она ударила меня топором и угодила в плечо. Этот удар я едва почувствовал, но разъярился ещё сильнее, чем она, и закричал: "Возвращайся домой. Возвращайся к женщинам, Аталанта. Здесь не место капризным девчонкам". А вечером, после того как вепрь был убит, Аталанта, которая шла рядом со мной вместе с другими моими товарищами, дала мне свой топор — она сама вернулась за ним и откопала его из-под снега. В тот вечер мы заключили уговор: всякий раз как пойдём вместе на охоту, один из нас, по очереди, будет безоружен, чтобы другой ненароком не поддался гневу.

ГЕРМЕС И что сказала тебе Аталанта?

МЕЛЕАГР Я не забыл ни слова, Гермес. ”О сын Алфеи, — сказала она, — шкура вепря будет постелена на нашем брачном ложе. Будем считать, что это плата за твою кровь — и за мою". И улыбнулась так, будто просила прощения.

ГЕРМЕС Ни один смертный, Мелеагр, не может представить свою мать девушкой. Но не кажется ли тебе, что та, которая говорит такое, способна глядеть в огонь? Вот и старая Алфея убила тебя из-за пролитой крови.

МЕЛЕАГР О Гермес, всё это — моя судьба. Но ведь существовали же на свете смертные, которые вкусили жизнь сполна, не будучи ни в чьих руках...