ЭДИП По-твоему, дать вещам имя, объяснить их — этого мало, Тиресий?
ТИРЕСИЙ Ты молод, Эдип, и, подобно богам, которые тоже молоды, сам всё проясняешь, называешь. Ты ещё не знаешь, что под землёю — камень и что самое голубое небо — самое пустое. А для такого, как я, незрячего, всё, что случается, — удар, да и только.
ЭДИП Но ты всю жизнь имеешь дело с богами. Тебя давно занимают возрасты жизни, человеческие радости и горести. О тебе рассказывают много историй, словно о боге. А одна из них столь странна, столь необыкновенна, что в ней точно должен быть некий смысл — быть может, тот, что заключён в небесных тучах.
ТИРЕСИЙ Я живу на свете уже долго. Так долго, что, какую историю ни услышу, кажется, будто она обо мне. Какой же смысл, по-твоему, в небесных тучах?
ЭДИП Присутствие внутри пустоты...
ТИРЕСИЙ А что это за история, в которой, как ты думаешь, есть смысл?
ЭДИП Всегда ли ты был таким, как сейчас, Тиресий?
ТИРЕСИЙ Ах да, я понял. История про змей. Когда я семь лет пробыл женщиной. Ну и что же находишь ты в этой истории?
ЭДИП Она случилась с тобой, и ты это знаешь. Но без бога такое не случается.
ТИРЕСИЙ Ты так считаешь? На земле может случиться всё, что угодно. Необыкновенного не бывает. В то время я чувствовал отвращение ко всему, что связано с полом, — мне казалось, что эти вещи унижают мой дух, моё священство, мой нрав. Увидев, как две змеи предаются любовным утехам во мху, покусывая друг друга, я не смог сдержать раздражения и дотронулся до них палкой. Вскоре после того я сделался женщиной — и годами был принуждён подавлять свою гордость. Всё в этом мире — камень, Эдип.
ЭДИП Неужели женское естество столь низменно?
ТИРЕСИЙ Вовсе нет. На свете нет ничего низменного, кроме как для богов. Есть досада, отвращение, иллюзии, которые рассеиваются, когда упираешься в камень. А камнем тут была сама сила пола, вездесущая и всепроникающая, под всеми формами и изменениями. Когда я превратился из мужчины в женщину, а после обратно (спустя семь лет я снова увидел двух змей), то всё, чему противился мой дух, совершилось со мною либо по принуждению, либо по плотскому влечению, и я, презренный ли мужчина, униженная ли женщина, пускался во все тяжкие в женском естестве, и творил мерзости в мужском, и познал все тайны пола: я достиг того предела, когда, будучи мужчиной, стал искать мужчин, а будучи женщиной, желал женщин.
ЭДИП Вот видишь, бог тебя кое-чему научил.
ТИРЕСИЙ Нет такого бога, что властвовал бы над полом. Я же говорю: это камень. Среди богов много зверей, но змея — самое древнее из божеств. Когда она таится, прильнув к земле, — вот тебе образ пола. В этом — жизнь и смерть. Какой бог может воплотить и постичь такое?
ЭДИП Это можешь ты. Ты сам так сказал.
ТИРЕСИЙ Тиресий стар, и он не бог. В молодости он был невеждой. Пол всегда двойствен, тёмен. Это половина, которая кажется целым. Человеку удаётся воплотить его, жить внутри него, как хорошему пловцу в воде, а тем временем наступает старость, и вот ты упёрся в камень. Под конец остаётся только одна мысль, одна иллюзия: что вторая половина тоже насытилась. Но не верь: я знаю, что для всех это напрасный труд.
ЭДИП То, что ты говоришь, нелегко опровергнуть. Недаром твоя история начинается со змей. Но она также начинается с отвращения, с презрения к полу. А что скажешь ты взрослому мужчине, если он поклянётся, что не знает отвращения?
ТИРЕСИЙ Что он не взрослый мужчина, а ещё только мальчик.
ЭДИП Мне тоже, Тиресий, выпадали встречи по дороге в Фивы. И однажды речь зашла о человеке, о его пути от детства до смерти, и мы тоже упёрлись в камень. С того дня я стал супругом, отцом и царём Фив. И в своей жизни я не вижу ничего тёмного или напрасного.
ТИРЕСИЙ Ты не единственный, Эдип, кто в это верит. Но в камень упираются не на словах. Пусть защитят тебя боги. Я тоже говорю с тобой, и я стар. Только слепой видит мрак. Мне кажется, будто я живу вне времени, будто жил всегда, и я больше не верю дням. Во мне тоже есть нечто, что наслаждается и кровоточит.
ЭДИП Ты говорил, что это нечто есть бог. Отчего же, добрый Тиресий, ты не помолишься ему?
ТИРЕСИЙ Все мы молимся какому-нибудь богу, но у того, что случается, нет имени. Юноша, который утонул летним утром, — что знает он о богах? Какой ему прок от молитвы? В каждом дне жизни таится огромная змея, она замерла и глядит на нас. Думал ли ты когда-нибудь, Эдип, о том, почему несчастные слепнут в старости?
ЭДИП Я молю богов, чтобы со мной такого не случилось.
КОБЫЛЫ
О Гермесе, двойственном боге, обретающемся между жизнью и смертью, между полом и духом, между Титанами и богами Олимпа, здесь говорить не место. А вот в чём смысл того, что добрый врачеватель Асклепий произошёл из мира священных звериных метаморфоз, пожалуй, стоит сказать.
(Разговаривают Гермес Хтоний и кентавр Хирон.)
ГЕРМЕС Сам Бог просит, чтобы ты вырастил этого мальчика, Хирон. Ты уже знаешь о смерти прекрасной Корониды. Сам Бог вырвал ребенка из её объятой пламенем утробы своими бессмертными руками. Я был призван к этому несчастному человеческому телу, когда оно уже пылало; волосы полыхали, точно мякина. Но тень меня не дождалась. Одним прыжком соскочила с костра и исчезла в Аиде.
ХИРОН И в миг смерти она обернулась кобылицей?
ГЕРМЕС Кажется, да. Но пламя так похоже на эти ваши гривы. А убедиться я не успел. Я должен был схватить младенца и принести его сюда.
ХИРОН Ах малыш, лучше бы ты остался в огне. В тебе нет ничего от матери, кроме этого печального человеческого облика. Ты сын ослепительного, но жестокого света и должен будешь жить в мире бескровных и тоскующих теней, гноящейся плоти, стонов и содроганий — всё это послал тебе Сияющий. Тот свет, что породил тебя, будет неумолимо рыскать по земле и повсюду откроет тебе несчастье, муку, коварство сущего. За тобой будут неусыпно следить змеи.
ГЕРМЕС Воистину вчерашний мир пал, если даже змеи перешли на сторону Света. Но скажи, знаешь ли ты, почему она погибла?
ХИРОН О Энодий, никогда больше не увидеть нам, как она радостно скачет из Дидим к Пелиону меж скал и зарослей тростника. Этого довольно. Слова — это кровь.
ГЕРМЕС Хирон, если я говорю, что оплакиваю её так же, как и вы, можешь мне поверить. Но клянусь тебе, я не знаю, почему Бог убил её. В моей Лариссе ходят слухи о звериных утехах в пещерах и лесах...
ХИРОН Ну и что же? Мы и есть звери. Ты сам, Энодий, некогда был в Лариссе бычьим семенем, а в начале времён совокуплялся в болотной слизи со всеми существами из плоти и крови, ещё безобразными, какие только были на свете, — неужто и тебя это удивляет?
ГЕРМЕС Это было давным-давно, Хирон, а ныне я живу под землёй или на распутьях. Иногда я вижу, как вы низвергаетесь с гор, точно обломки скалы, прыгаете через пруды и рвы, гоняетесь друг за другом, зовёте друг друга, резвитесь. Я понимаю: у вас копыта, это ваша природа, но вы бываете и другими. Взять хотя бы твои руки, твой человеческий торс, или этот ваш оглушительный человеческий смех, или её, убитую, возлюбленную Бога, или подруг, которые её оплакивают, — все вы такие разные. Даже твоя мать, если не ошибаюсь, когда-то приглянулась одному богу.
ХИРОН Времена и правда уже не те. Чтобы любить её, тот старый бог превратился в жеребца. На горной вершине.
ГЕРМЕС Тогда скажи мне, как вышло, что прекрасная Коронида была обычной женщиной, гуляла себе по виноградникам — и так заигралась с Сияющим, что он убил её и сжёг тело?
ХИРОН Энодий, видел ли ты когда-нибудь из своей Лариссы, как после ветреной ночи небеса прорезает Олимп?
ГЕРМЕС Не только видел, но, случалось, и поднимался на
него.
ХИРОН Вот и мы когда-то там скакали, от одного склона к другому.
ГЕРМЕС Так отчего бы вам туда не вернуться?
ХИРОН Дружище, туда вернулась Коронида.
ГЕРМЕС Что ты хочешь этим сказать?
ХИРОН Я хочу сказать, что эта гора — смерть. Там обитают хозяева. Совсем не такие, какими были старик Крон, или его древний отец, или мы сами в те вольные дни, когда наша резвость не знала границ и мы скакали повсюду, вещие как вещи, которые нас окружали. В те времена зверь и болото были местом встречи людей и богов. И гора и лошадь и растение и туча и ручей — мы были всем, что есть под солнцем. Разве кто мог умереть в ту пору? Что значило быть зверем, если зверь был в нас как бог?
