С большой охотой отправлялись греческие юноши на Восток, чтобы прославиться и погибнуть. Здесь пускались они с доблестным безрассудством в плавание по морю баснословных жестокостей, и многие не сносили головы. Надо ли называть имена? К тому же, таких крестовых походов было гораздо больше семи. О печали, одолевшей в старости убийцу Химеры, и о его внуке Сарпедоне, который погиб молодым под Троей, рассказывает не кто иной, как Гомер в шестой песни "Илиады".

(Разговаривают Гипполох и Сарпедон.)

ГИППОЛОХ А, вот и ты, мой мальчик.

САРПЕДОН Я видел твоего отца, Гипполох. Он и слышать не желает о том, чтобы вернуться. Знай бродит по округе, невзирая на непогоду, безобразный, немытый. Он стар и нищ, Гипполох.

ГИППОЛОХ А что говорят о нём местные?

САРПЕДОН В Алейской долине никто не живёт, дядя. Там одни камыши да топи. А на берегах Ксанфа, где я о нём спрашивал, его не видали уже много дней.

ГИППОЛОХ А сам он что говорит?

САРПЕДОН Он не помнит ни нас, ни дома. Когда встретит кого-нибудь, начинает рассказывать о солимах, о Главке, Сизифе, Химере. А увидев меня, сказал: "Юноша, будь я в твоём возрасте, давно бросился бы в море". Но ни одной живой душе он не угрожает. "Юноша, — сказал он мне, — ты справедлив и благочестив, расстанься с жизнью".

ГИППОЛОХ Что, и вправду вот так брюзжит и сетует?

САРПЕДОН Он говорит нечто ужасное, жуткое. Зовёт богов помериться с ним силой. И всё бредёт и бредёт, день и ночь. Но оскорбляет и оплакивает только мёртвых — или же богов.

ГИППОЛОХ Говоришь, он вспоминал Главка и Сизифа?

САРПЕДОН Он утверждает, что их наказали вероломно. К чему ждать, пока они состарятся, и поражать карой тех, кто несчастен и дряхл? "Беллерофонт, — говорит, — был справедлив и благочестив, пока в его жилах бурлила кровь. А теперь, когда он стар и одинок, — именно теперь боги оставили его?"

ГИППОЛОХ Странно удивляться такому. И винить богов в том, что выпадает всем живущим. Но у него-то что общего с этими мертвецами? Ведь он всегда жил справедливо.

САРПЕДОН Послушай, Гипполох... Я и сам, глядя в его помутневшие глаза, не мог поверить, что разговариваю с тем, кто некогда был Беллерофонтом. С твоим отцом кое-что случилось. Он не просто стар. Не просто печален и одинок. Твой отец расплачивается за Химеру.

ГИППОЛОХ Сарпедон, ты в своём уме?

САРПЕДОН Твой отец обвиняет в несправедливости богов, пожелавших, чтобы он убил Химеру. ”С того самого дня, — твердит он, — как я обагрил руки кровью этого чудовища, не было у меня настоящей жизни. Я повсюду искал врагов, укротил амазонок, истребил солимов, правил Ликией и насадил сад — но чего всё это стоит? Где ещё одна Химера? Где сила тех рук, которые убили её? Сизиф и отец мой Главк тоже были молоды и справедливы — а потом, когда оба начали стареть, боги предали их, позволив им озвереть и погибнуть. Но как может тот, кто однажды повстречался с Химерой, смиренно принять смерть?” Вот что говорит твой отец, который некогда был Беллерофонтом.

ГИППОЛОХ От Сизифа, заковавшего в цепи мальчишку Танатоса, до Главка, который живьём скармливал людей лошадям, род наш воистину перешёл все границы. Но это люди древности, они жили в чудовищные времена. Химера была последним монстром, которого они видели. Ныне мир справедлив и благочестив.

САРПЕДОН Ты так думаешь, Гипполох? Думаешь, убить её было довольно? Наш отец — я могу его так называть — должен это знать. Однако же он печален, словно бог — забытый и поседевший бог, — и бродит по полям, разговаривая со всеми этими мертвецами.

ГИППОЛОХ Но чего же ему недостаёт, чего?

САРПЕДОН Руки, которая убила Химеру. Гордости Главка и Сизифа, особенно теперь, когда, подобно своим предкам, он дошёл до предела, до конца. Их дерзость не даёт ему покоя. Он знает, что никогда больше не встретит в горах ещё одну Химеру. И потому бросает вызов богам.

ГИППОЛОХ Я его сын, Сарпедон, но всё это мне непонятно. В мире, ставшем благочестивым, теперь можно спокойно стареть. Я могу понять, когда кровь кипит в юноше, почти мальчишке, подобном тебе, Сарпедон. Но только если это юноша. Только если это дело чести. А не противостояние богам.

САРПЕДОН Но ведь он знает, каково быть юношей и каково — стариком. Он видел и другие дни. Он видел богов, как мы с тобой видим друг друга. Он рассказывает устрашающие истории.

ГИППОЛОХ И ты смог его слушать?

САРПЕДОН О Гипполох, да кто же не захотел бы его послушать? Беллерофонт видел такое, что не каждый день случается на свете.

ГИППОЛОХ Знаю, Сарпедон, знаю, но этот мир — в прошлом. Когда я был ребёнком, он и мне всё это рассказывал.

САРПЕДОН Разве что тогда он разговаривал не с мёртвыми. В ту пору это были только повести. А ныне все судьбы, которых он касается, становятся его судьбой.

ГИППОЛОХ И о чём он рассказывает?

САРПЕДОН О том, что ты давно знаешь. Но тебе неведом этот холод, этот помутневший взгляд, как будто сам он — уже ничто, а знает всё. Это рассказы о Лидии и Фригии, древние, в которых нет ни справедливости, ни благочестия. Помнишь ли историю о силене, которого один бог вызвал на состязание в Келенах, а потом разодрал на куски, как мясник разделывает козлёнка? Ныне там в пещере бежит ручей, будто бы из силеновой крови. А о матери, обращённой в камень, в плачущую скалу, потому что некой богине вздумалось пронзить стрелами её детей, одного за другим? А об Арахне, что ужаснулась ненависти Афины и превратилась в паука? Всё это случалось на свете. Всё это сотворили боги.

ГИППОЛОХ Пусть так. И что с того? Что толку вспоминать об этом? От этих судеб ничего не осталось.

САРПЕДОН Остались ручей, скала, страх. Остались сны. Беллерофонт шагу не может ступить, не наткнувшись на чей- нибудь труп, на чью-нибудь ненависть, на лужу крови, что остались от тех времён, когда всё это случалось и не было сном. Его рука в ту пору обладала властью и убивала.

ГИППОЛОХ Значит, и он был жесток.

САРПЕДОН Он был справедлив и благочестив. Он убил Химеру. И теперь, когда он состарился и устал, боги оставили его.

ГИППОЛОХ Оттого он и бродит там, в глуши?

САРПЕДОН Он потомок Главка и Сизифа. Он боится прихоти и ярости богов. Он чувствует, как звереет, и не хочет умирать. "Юноша, — сказал он мне, — вот насмешка и предательство: сначала тебя лишают сил, а потом презирают за то, что ты меньше, чем человек. Если хочешь жить, расстанься с жизнью..."

ГИППОЛОХ Почему же он не убьёт себя, коли всё это

знает?

САРПЕДОН Убить себя нельзя. Смерть — это судьба. Её можно только пожелать себе, Гипполох.

СЛЕПЫЕ

Нет ни одной фиванской истории, в которой обошлось бы без слепого прорицателя Тиресия. Вскоре после этого разговора начались бедствия Эдипа — иначе говоря, у него открылись глаза, и он сам себе их вырвал от ужаса.

(Разговаривают Эдип и Тиресий.)

ЭДИП Старец Тиресий, должен ли я верить тому, что говорят в Фивах, — будто бы тебя ослепили боги из зависти?

ТИРЕСИЙ Если правда, что всё исходит от них, то должен.

ЭДИП Что ты хочешь этим сказать?

ТИРЕСИЙ Что о богах слишком много болтают. Быть слепым — такое же несчастье, как быть живым. Я всю жизнь видел, как беды приходят в своё время туда, куда должны прийти.

ЭДИП Чем же тогда заняты боги?

ТИРЕСИЙ Мир старше их. Ещё не родилось время — а он уже заполнял собой пространство, кровоточил и наслаждался, был единственным богом. Сами вещи правили в ту пору. На свете случались вещи — а нынче боги всё превращают в слова, иллюзии, угрозы. Но боги только и могут, что вмешиваться, приближать и отдалять. Они не могут коснуться вещей, изменить их. Они пришли слишком поздно.

ЭДИП И это говоришь ты, жрец?

ТИРЕСИЙ Кабы я не знал хотя бы этого, то не был бы жрецом. Вот, скажем, юноша купается в Асопе. Летнее утро. Юноша выходит из воды, радостно бежит обратно, ныряет снова и снова. У него сводит ногу, и он тонет. При чём тут боги? Должен ли он приписать богам свой конец или испытанное удовольствие? Ни то, ни другое. Нечто случилось — не хорошее и не дурное, что- то, у чего нет имени, — это боги потом дадут ему имя.