— Нарекать имена умели, что верно, то верно. Иногда я даже спрашиваю себя, что было вначале: вещи или имена.

— Они явились вместе, поверь. И было это здесь, в этих нетронутых и пустынных местах. Стоит ли удивляться тому, что люди поднялись сюда? Чего ещё было им тут искать, как не встречи с богами?

— Кто знает, что удерживало их здесь? Но в каждом покинутом месте остаётся пустота, ожидание.

— Ни о чём ином здесь и думать невозможно. У этих мест всегда будут имена. На свете не остаётся ничего, кроме травы под небом, и всё же в воспоминании даже лёгкий ветерок шумит сильнее бури в чаще леса. Нет ни пустоты, ни ожидания. Что было, то будет всегда.

— Но они мертвы и похоронены. Ныне в этих местах всё так же, как было прежде них. Пожалуй, я готов согласиться, что рассказанное ими происходило взаправду. Что ещё остаётся? Как видишь, на тропинках нам больше не встречаются боги. Когда я говорю

рассвело или собирается дождь , то имею в виду не богов.

— Мы беседовали о них этой ночью. А вчера ты говорил о лете и о том, как тебе хочется подышать тёплым вечерним воздухом. В другой раз ты говоришь о человеке, о людях, которых знал, о своих прошлых увлечениях, о неожиданных встречах. Обо всём, что было когда-то. Поверь, я слушал тебя так же, как слушаю эти древние имена внутри себя. Когда ты рассказываешь о том, что знаешь, я не говорю в ответ: "Что ещё остаётся?" — и не спрашиваю, что было вначале, слова или вещи. Я живу вместе с тобой и чувствую себя живым.

— Нелегко жить так, будто то, что случалось в другие времена, было взаправду. Когда вчера в этой глуши нас внезапно застал туман и с холма к нашим ногам скатилось несколько камней, мы думали не о божественном и не о какой-то необычайной встрече, а всего лишь о ночи и о зайцах, которых вспугнули. Кто мы такие и во что верим — всё это выходит наружу перед лицом испытаний, в минуту опасности.

— Об этой ночи и о зайцах приятно будет снова поговорить в компании друзей, когда вернёмся домой. Однако этот испуг вызовет лишь улыбку, если вспомнить о том, какой ужас испытывали древние люди, для которых всё, что случалось, было роком. Люди, для которых самый воздух был полон полночных ужасов, тайных угроз, страшных воспоминаний. Только подумай о бурях или землетрясениях. И если эти испытания были настоящими, то столь же настоящими были и мужество, и надежда, и радость открытий, обетований, встреч. Сам я никогда не устаю слушать об их ночных страхах и обо всём, на что они надеялись.

— И ты веришь в чудовищ, в звериные превращения, в ожившие камни, в улыбки богов, в слова, способные уничтожать?

— Я верю в то, на что надеялся и что выстрадал всякий человек. Если когда-то люди поднимались на эти скалистые вершины или искали по свету смертельные болота, значит, они находили там нечто, чего мы не знаем. Не хлеб, не удовольствия и не здоровье. Всё это ищут и находят известно где. Только не здесь. И мы, живущие далеко отсюда, на морском берегу или среди полей, потеряли нечто совсем иное.

— Что же? Скажи.

— Знаешь сам. Их встречи.

Notes

 Этот текст, в котором Павезе иронически говорит о себе в третьем лице, был написан для первого издания «Диалогов с Леуко», вышедшего в свет в 1947 году (здесь и далее — примеч. переводчика).

 Гомер, «Одиссея», X, 325, пер. В.А. Жуковского