ЛЕВКОФЕЯ Признайся, дорогая моя, тебе очень с ним понравилось?

КИРКА Вот что я думаю, Леуко. Ещё ни одной богине не приходило в голову сделаться смертной, ни одна из нас никогда этого не желала. А ведь это было бы нечто совсем новое, что разбило бы цепь.

ЛЕВКОФЕЯ И ты бы этого хотела?

КИРКА Что и говорить, Леуко... Одиссей не понимал, отчего я улыбаюсь. Частенько он не понимал даже того, что я вообще улыбаюсь. Однажды мне показалось, будто я смогла ему объяснить, почему животное больше похоже на нас, бессмертных, нежели умный и отважный человек. Животное, которое ест, совокупляется и ничего не помнит. Он ответил мне, что на родине его ждёт пёс, несчастный пёс, который, быть может, уже умер, и назвал его имя. Понимаешь, Леуко, у этого пса было имя.

ЛЕВКОФЕЯ Люди и нам дают имена.

КИРКА Какими только именами не звал меня Одиссей на моём ложе! Каждый раз — новое имя. Сначала это было что-то звериное, похожее на голос вепря или волка, но потом он и сам начал понимать, что по слогам произносит какое-то слово. Он звал меня именами всех богинь, наших сестёр, именами матери всего живого. Он как будто боролся со мною и с судьбой. Он хотел именовать меня, обладать мной, сделать меня смертной. Хотел что-то разрушить. Ума и отваги ему было не занимать — но улыбнуться он так и не сумел. Так и не понял, что такое улыбка бессмертных — тех, кто знает судьбу.

ЛЕВКОФЕЯ Никто из людей не понимает ни нашей природы, ни звериной. Видала я их, этих твоих смертных. Преврати их хоть в волков, хоть в свиней, они всё равно воют как люди. Просто мука. При всём своём уме они страшно грубы внутри. Ты ведь не раз и не два играла с ними?

КИРКА Я забавляюсь с ними, Леуко. Забавляюсь как могу. Мне не было дано заполучить к себе в постель бога, а среди смертных Одиссей был единственным. Все прочие, к кому я прикасаюсь, превращаются в животных, теряют рассудок да так и кидаются на меня, по-звериному. И я принимаю их, Леуко: ведь их бешенство не лучше и не хуже любви бога. Но с ними даже не надо улыбаться — покроют меня и убегают прочь в своё логово. С ними я никогда не опускаю глаз.

ЛЕВКОФЕЯ А Одиссей...

КИРКА Мне даже не любопытно, кем они были... Ты хочешь знать, кем был Одиссей?

ЛЕВКОФЕЯ Кем, Кирка?

КИРКА Однажды вечером он поведал мне о том, как прибыл на Ээю, о страхе, охватившем его товарищей, о страже, поставленной возле кораблей. Сказал, что всю ночь, лёжа на берегу моря под своими плащами, они слушали вой и рёв. А после, уже на восходе, увидели, как из-за леса поднимается дымок, и закричали от радости, узнав свою родину, свои дома. Он говорил всё это и улыбался — как улыбаются смертные, — сидя рядом со мной перед очагом. Говорил, что хотел бы забыть, кто он и откуда, и в тот вечер назвал меня Пенелопой.

ЛЕВКОФЕЯ О Кирка, да неужто он совсем обезумел?

КИРКА Ах Левчинка, я и сама обезумела, даже посоветовала ему поплакать.

ЛЕВКОФЕЯ Эк тебя занесло!

КИРКА Нет, он не заплакал. Он знал, что Кирка любит зверей, которые не плачут. А заплакал он позже, заплакал в тот день, когда я сказала ему о том, какой долгий путь его ждёт, и о сошествии в Аверн, и о кромешной тьме Океана. Этот плач, который очищает взор и придаёт сил, понятен даже мне, Кирке. Но в тот вечер он заговорил — с каким-то двусмысленным смехом

— о своём детстве и о судьбе своей и попросил, чтобы я рассказала о себе. Он говорил и смеялся, понимаешь?

ЛЕВКОФЕЯ Не понимаю.

КИРКА Он смеялся. Смеялись его губы и голос. Но глаза

— они были полны воспоминаний. А потом он велел мне спеть. И я запела, сев за кросна, и превратила свой хриплый голос в голос его родины, его детства, и пела нежно-нежно, и стала для него Пенелопой. А он охватил руками голову.

ЛЕВКОФЕЯ Кто же смеялся последним?

КИРКА Никто, Леуко. В тот вечер я тоже была смертной. У меня было имя — Пенелопа. Это был единственный раз, когда я без улыбки взглянула в лицо своей судьбе и опустила глаза.

ЛЕВКОФЕЯ И этот человек любил пса?

КИРКА Пса, женщину, своего сына и корабль, на котором можно бороздить море. И бесконечное круговращение дней никогда не казалось ему судьбой: он двигался к смерти, зная, что она такое, и наполнял землю словами и делами.

ЛЕВКОФЕЯ Ах Кирка, нет у меня таких глаз, как у тебя, а то бы и я сейчас улыбнулась. Как ты была простодушна! Скажи ты ему, что тебя, как звериную самку, покрывали волк и вепрь, он бы сдался и сам обратился в зверя.

КИРКА Я сказала ему. Он только слегка скривил губы. А немного погодя промолвил: "Лишь бы только это не были мои товарищи”.

ЛЕВКОФЕЯ Выходит, он был ещё и ревнив.

КИРКА Нет, не ревнив. Он ими дорожил. Он всё понимал. Кроме нашей улыбки, улыбки богов. В тот день, когда он плакал на моём ложе, он плакал не от страха, а оттого что последнее путешествие было ниспослано ему роком, оно было чем-то заранее известным. "Зачем же тогда плыть?” — спросил он, повязывая меч и направляясь к морю. Я принесла ему чёрного ягнёнка, и, пока его товарищи плакали, он посмотрел на чаек, пролетавших над крышей, и сказал: "Они тоже улетают. Но они не знают, что делают. А ты знаешь, госпожа".

ЛЕВКОФЕЯ И больше не сказал ничего?

КИРКА Больше ничего.

ЛЕВКОФЕЯ Почему ты не убила его, Кирка?

КИРКА Ах, я и вправду глупая. Иногда я забываю, что мы всё знаем. И тогда радуюсь, как маленькая девочка. Как будто всё это случается только со взрослыми, с Олимпийцами, случается вот так, неумолимо, но бессмысленно и неожиданно. Думаешь, будто не можешь предвидеть чего-либо, а оказывается, ты это уже предвидела и всегда знала, что сделаешь и что скажешь, и вот — всё, что делаешь и говоришь, становится каждый раз новым, удивительным, как игра, как та игра в шахматы, которой меня научил Одиссей: сплошные правила и законы, а всё же до чего красивы и непредсказуемы эти фигурки из слоновой кости! Он всегда говорил мне, что эта игра и есть жизнь. Он говорил, что так можно победить время.

ЛЕВКОФЕЯ Ты слишком многое помнишь о нём. Ты не превратила его ни в вепря, ни в волка, зато сделала из него воспоминание.

КИРКА В смертном человеке, Леуко, это единственное, что бессмертно. Воспоминание, которое человек носит в себе, и воспоминание, которое оставляет. Вот что такое имена и слова. Перед воспоминанием, смирившись, улыбаются даже смертные.

ЛЕВКОФЕЯ Ты ведь тоже говоришь словами, Кирка.

КИРКА Я знаю свою судьбу, Леуко. Не бойся.

БЫК

Всем известно, что Тесей, возвращаясь с Крита, притворился, будто забыл про чёрные паруса — знак скорби — на мачте своего корабля; его отец, сочтя сына погибшим, бросился в море и оставил Тесею царство. Это очень по-гречески — точно так же как и питать отвращение ко всякому мистическому культу чудовищ.

(Разговаривают Лелег и Тесей.)

ЛЕЛЕГ Вон за тем холмом — наш дом, господин.

ТЕСЕЙ Нет такой заморской земли, которую в лучах сумерек не примешь за родные холмы.

ЛЕЛЕГ Однажды, глядя, как солнце садится за гору Ида, мы тоже подняли чаши.

ТЕСЕЙ Прекрасно возвращаться и прекрасно уезжать, Лелег. Выпьем ещё. Выпьем за прошлое. Прекрасно всё, что было оставлено и обретено вновь.

ЛЕЛЕГ Пока мы были на острове, ты не говорил о родине. Не вспоминал о том, как много мы там оставили. Ты тоже жил одним днём. И я видел, что ты покидал ту землю точно так же, как покидал дом, не оглядываясь. А нынче вечером ты вспоминаешь о прошлом?

ТЕСЕЙ Мы ведь живы, Лелег, перед нами — вино, а вокруг — родное море. В такой вечер вспомнишь о многом — тем более что завтра нам может не хватить вина и моря, чтобы обрести покой.

ЛЕЛЕГ Чего ты боишься? Будто сам не веришь в собственное возвращение. Почему не отдаёшь приказ спустить чёрные паруса и облечь корабль в белое? Ты обещал это своему отцу.

ТЕСЕЙ У нас ещё будет время, Лелег. Завтра. Мне нравится слушать, как над головой трещат те самые паруса, под которыми мы шли навстречу опасностям и не знали, вернёмся ли назад.