ДИАНА Ты весь пропитан воспоминаниями, Ипполит. Но допустим на мгновение, что это земля мёртвых: разве есть в Аиде другое занятие, кроме как заново проживать прошлое?
ВИРБИЙ Говорю тебе, Ипполит умер. И это озеро, похожее на небо, ничего не знает об Ипполите. Если бы меня не было, эта земля оставалась бы точно такой же. Словно видишь её в воображении, с небес, сквозь облака. Давным-давно — ещё ребёнком — я думал, что, если уйти далеко за родные горы, туда, где садится солнце, — надо только идти, идти без остановки, — то придёшь в утреннюю страну детства, охоты и вечной игры. А один раб сказал мне: "Остерегайся своих желаний, малыш. Боги всегда их исполняют". Вот и сбылось. Я не знал, что хотел смерти.
ДИАНА Ну вот, ещё одно воспоминание. Чем ты недоволен?
ВИРБИЙ О дикарка, я сам не знаю. Кажется, будто я открыл глаза и очутился здесь только вчера. Знаю, прошло очень много времени, а эти горы, эта вода, эти огромные деревья всё так же неподвижны и безмолвны. Кто такой Вирбий? Не тот ли я мальчик, что каждое утро, пробудившись, возвращается к игре, словно времени нет и в помине?
ДИАНА Ты — Ипполит, юноша, который умер, чтобы пойти за мной. И ныне ты живёшь вне времени. Тебе не нужны воспоминания. Со мною живут одним днём, как заяц, как олень, как волк. Ты всегда бежишь, и тебя всегда преследуют. Это не страна мёртвых, но живые сумерки вечного утра. Тебе не нужны воспоминания, ибо это жизнь, которую ты знал искони.
ВИРБИЙ В здешних местах и вправду больше жизни, чем было на родине. Во всём, что вокруг, и в самом солнце сияет такой свет, словно исходит изнутри некая сила, которой как будто ещё не коснулись дни. Что значит эта Гесперийская земля для вас, богов?
ДИАНА Она ничем не отличается от всех прочих, что есть на свете. Мы не живём ни прошлым, ни будущим. Каждый день для нас — как первый. То, что кажется тебе великой тишиной, и есть наше небо.
ВИРБИЙ Но ведь я жил в тех краях, которые тебе милее. Я охотился в Дидимах, бегал по взморью в Трезене, местах столь же бедных и диких, сколь и я сам. А в этой нечеловеческой тишине, в этой жизни за пределами жизни я ещё не сделал ни единого вздоха. Отчего здесь так одиноко?
ДИАНА Ты и впрямь мальчишка. Страна, в которой не бывал ни один смертный, всегда будет землёй мёртвых. Из твоего моря, с твоих островов приплывут другие — и будут думать, что вступают в Аид. А есть ведь земли, что лежат ещё дальше...
ВИРБИЙ Другие озёра, другие утра, подобные этим. Где вода синее, чем сливы в зелёной листве. Мне кажется, будто я тень среди древесных теней. Чем больше я согреваюсь под этим солнцем и питаюсь от этой земли, тем больше, кажется, растворяюсь в капели и шелесте, в плеске озера, в лесных шорохах.
Есть что-то далёкое там, за деревьями, в камнях, в моём собственном поте.
ДИАНА Всё это наваждения твоего детства.
ВИРБИЙ Я больше не ребёнок. Я знаю тебя, я вернулся из Аида. Моя земля далеко, дальше этих облаков небесных. Гляди, я прохожу сквозь деревья и любые предметы, словно сквозь облака.
ДИАНА Ты счастлив, Ипполит. Если кому из людей и даровано было стать счастливым, так это тебе.
ВИРБИЙ Счастлив тот юноша, которым я был, который умер. Ты спасла его, и я благодарю тебя. Но тот, кто родился заново, твой слуга, беглец, стерегущий твою дубовую рощу и твои леса, — он несчастлив, ибо даже не знает, существует ли. Кто ответит ему? кто поговорит с ним? Его сегодня — прибавит ли оно что-то к его вчера?
ДИАНА Значит, Вирбий, в этом всё дело? Ты хочешь, чтобы рядом кто-то был?
ВИРБИЙ Ты знаешь, чего я хочу.
ДИАНА Все смертные в конце концов просят об этом. Что же это такое у вас в крови?
ВИРБИЙ Ты спрашиваешь меня, что такое кровь?
ДИАНА Есть некий божественный вкус в пролитой крови. Сколько раз я видела, как ты опрокидывал косулю или волка, перерезал им горло и окунал руки в их кровь. Этим ты мне и нравился. Но другая кровь, ваша, которая вздувает ваши вены и воспламеняет глаза, — эта кровь мне знакома меньше. Я знаю, что для вас она — жизнь и судьба.
ВИРБИЙ Однажды я уже пролил её. И ныне, чувствуя, как она беспокойно и смутно течёт во мне, убеждаюсь, что жив. Мне не хватает ни силы этих зарослей, ни света этого озера. Всё это — словно облака, вечные странники утра и вечера, стражи горизонта, видения Аида. Только другая кровь может утишить мою. Та, что беспокойно течёт и познаёт насыщение.
ДИАНА Короче говоря, ты хочешь резать глотки?
ВИРБИЙ Ты права, дикарка. Сначала, когда я был Ипполитом, я резал зверей. Этого мне хватало. Но теперь, здесь, в этом краю мёртвых, даже звери растворяются в моих руках, как туман. Думаю, что в этом моя вина. Но я хочу осязать горячую, братскую кровь. Я хочу, чтобы у меня были голос и судьба. О дикарка, даруй мне это!
ДИАНА Подумай хорошенько, Вирбий-Ипполит. Ты был счастлив.
ВИРБИЙ Это не важно, госпожа. Я слишко часто смотрел на своё отражение в озере. Я прошу жизни, а не счастья.
КОЛДУНЬИ
Одиссей прибыл на остров Кирки, будучи предупреждён об опасности и чудесным образом защищён от чар колдуньи. Отсюда бесполезность её волшебного жезла. Но Кирка — древняя
средиземноморская богиня, пониженная в чине, — давно знала, что Одиссей вмешается в её судьбу. О чём Гомер рассказывает не столь подробно, сколь хотелось бы.
(Разговаривают Кирка и Левкофея (Леуко).)
КИРКА Поверь, Леуко, я сразу-то и не поняла. Бывает, перепутаешь формулу, память подведёт. И всё-таки я до него дотронулась. По правде говоря, я так давно его ждала, что и думать забыла. А когда поняла, — он уже вскочил и потянулся за мечом, — то не смогла сдержать улыбку — такое это было счастье и в то же время разочарование. Даже было подумала, не бросить ли всё, не убежать ли от судьбы. ”В конце концов, — подумала я, — это же Одиссей, который хочет вернуться домой.” Уже собралась посадить его в лодку. Милая Леуко! Он размахивал своим мечом — такой смешной и бравый, каким бывает только смертный мужчина, — а мне оставалось только улыбаться и разглядывать его, как всех прочих, а потом смутиться и отступить. Я чувствовала себя девчонкой, прямо как в детстве, когда нам рассказывали, что мы будем делать, когда вырастем, а мы давай хохотать. Всё это напоминало танец. Он взял меня за руки, возвысил голос, я залилась краской — а была-то без кровинки в лице, Леуко! — обняла его колени и начала свою роль: ”Кто ты? Откуда? Каких ты родителей?..”{2} Бедненький, думала я, знать не знает, что ему уготовано. Он был рослым, кудрявым — настоящий красавец, Леуко. Какой великолепный вепрь, какой волк получился бы из него!
ЛЕВКОФЕЯ А ты рассказывала ему обо всём этом потом? Ведь он целый год провёл у тебя.
КИРКА Ах девочка, никогда не говори со смертными о судьбе. Они думают, будто всё сказано, коли назвали её железной цепью или роковым законом. Нас они кличут роковыми владычицами, сама знаешь.
ЛЕВКОФЕЯ Они не умеют улыбаться.
КИРКА Верно. Кое-кто из них умеет рассмеяться в лицо судьбе, кое-кто смеётся после, но пока она вершится, им надо принимать судьбу всерьёз, иначе умрут. Они не умеют забавляться с божественным, не умеют вжиться в роль и играть её, как мы. Их жизнь так коротка, что им невыносимо делать уже сделанное или известное заранее. Даже он, тот самый, отважный Одиссей, отказывался меня понимать, когда я говорила ему что- нибудь в этом роде, и всё думал о Пенелопе.
ЛЕВКОФЕЯ Какая тоска!
КИРКА Да, но, ты знаешь, я его понимаю. С Пенелопой ему не нужно было улыбаться, с нею всё было всерьёз и впервые, даже каждодневная трапеза, — так они могли готовиться к смерти. Ты себе не представляешь, как притягивает их смерть. Конечно, смерть для них — это судьба, это репетиция чего-то уже известного, но они притворяются, будто она что-то меняет.
ЛЕВКОФЕЯ Почему же тогда он не захотел превратиться в вепря?
КИРКА Ах Левко, он не захотел превратиться даже в бога — помнишь, как его умоляла Калипсо, эта дурочка? Таким уж он был, Одиссей — ни вепрь, ни бог, человек-одиночка, страшно умный и храбрый перед лицом судьбы.
