ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Не думаю, что ему нужен был покой. Куда уж покойнее, чем лежать свернувшись на камне да выть на луну? Я достаточно пожил в лесу и знаю, что у деревьев и зверей нет ни капли страха перед священным: если они порой и глядят на небо, то лишь когда им вздумается пошелестеть листвой или зевнуть. А кое в чём они даже подобны небожителям: никогда не чувствуют вины.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Тебя послушать, получается, что волчий удел выше нашего.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Не знаю, выше или ниже, — но слыхал ли ты когда-нибудь, чтобы зверь или растение превращались в человека? А между тем эти края полны мужчин и женщин, которых коснулся бог: кто сделался кустом, кто — птицей, кто — волком. Как бы ни были они нечестивы, сколько бы преступлений ни совершили — всем даровано было отмыть руки от крови, убежать от вины и надежды, забыть человеческую жизнь. Разве не так живут боги?

ВТОРОЙ ОХОТНИК Кара есть кара, и тот, кто обрекает каре, хотя бы этим являет сострадание, ибо избавляет нечестивца от неизвестности и претворяет вину в судьбу. Даже если зверь забывает прошлое и живёт только ради добычи и смерти, остаётся его имя, остаётся то, чем он был. Вон там, на холме, похоронена та, что прежде звалась Каллисто. Кто нынче знает, в чём она провинилась? Небожители её сурово наказали. Превратить женщину — говорят, она была прелестна — в медведицу, которая рычит и плачет, а по ночам дрожит от страха и хочет домой. Вот бестия, которая не знала покоя. Собственный сын убил её, пронзив копьём, а боги и пальцем не шевельнули. Поговаривают, правда, что потом они раскаялись и сделали её узелком из звёзд. Но тело осталось и было погребено.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК К чему это ты? Мне знакомы эти рассказы. Боги не виноваты в том, что Каллисто не умела смириться. Это всё равно что скорбеть на праздничном пиру или напиваться на похоронах. Если бы я был волком, то оставался бы волком даже во сне.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Ты не знаешь путей крови. Боги ничего не прибавляют и ничего не отнимают. Они только легонько касаются тебя и пригвождают к месту. Там, где раньше было желание, был выбор, теперь глядь — судьба. Вот это и значит сделаться волком. Но ты остаёшься тем, кто покинул своё жилище, остаёшься прежним Ликаоном.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Ты, значит, хочешь сказать, что в зубах псов Ликаон страдал, как затравленный на охоте человек?

ВТОРОЙ ОХОТНИК Он был стар, немощен; ты сам заметил, что он не мог защищаться. Пока он молча умирал на камнях, мне представились те старые нищие, что, бывает, зайдут к кому-нибудь во двор, а там собаки так и рвутся с цепи, того гляди покусают. Среди людей случается и такое. Пускай он жил как волк. Но глядя на нас перед смертью, он понял, что был человеком. Об этом сказали его глаза.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК И ты думаешь, друг, что ему это нужно — гнить в земле как человек, когда последним, что он видел, были люди, которые на него охотились?

ВТОРОЙ ОХОТНИК По ту сторону смерти лежит покой. Один удел для всех. Это нужно живым, это нужно волку, живущему в каждом из нас. Нам выпало убить его. Соблюдём же обычай, а обиду оставим богам. Возвратимся домой с чистыми руками.

ГОСТЬ

О Фригии и Лидии греки всегда любили рассказывать леденящие душу истории. Разумеется, всё это происходило у них на родине, но в более древние времена.

Нет смысла говорить, кто проиграл состязание в жатве.

(Разговаривают Литиерс и Геракл.)

ЛИТИЕРС Вот и поле, чужестранец. Мы не хуже вашего знаем толк в гостеприимстве. Сбежать отсюда тебе не удастся, и коли ты с нами ел и пил, наша земля напьётся твоей крови. На будущий год берега Меандра увидят куда более богатый урожай.

ГЕРАКЛ И что, многих вы убили в этом поле?

ЛИТИЕРС Достаточно. Да вот беда: никто из них не обладал твоей силой и в одиночку нам не годился. А у тебя вдобавок бурая кожа и глаза подобны цветам — ты придашь этой земле плодородия.

ГЕРАКЛ Кто вас этому научил?

ЛИТИЕРС Так делали всегда. Ежели не кормить землю, как можно просить, чтобы она тебя кормила?

ГЕРАКЛ Пшеница у тебя, как погляжу, и в нынешнем году уродилась на славу. Колосья достают жнецам до плеч. Кого же это вы заклали?

ЛИТИЕРС Иноземцы к нам не захаживали. Пришлось убить старого раба и с ним козла. Чахлая это была кровь — земля едва её почуяла. Глянь, какой тощий колос. Прежде чем зарезать жертву, надо, чтобы её тело вспенилось на солнце обильным потом. Так что сперва примешься жать, а после — связывать снопы, покуда хорошенько не взмокнешь, и только потом, когда кровь твоя закипит живой силой, настанет пора перерезать тебе горло. Ты молод и крепок.

ГЕРАКЛ А что говорят ваши боги?

ЛИТИЕРС Над полем нет богов. Есть лишь земля, Мать, Пещера, которая всегда ждёт и пробуждается только от потока крови. Нынче вечером, чужестранец, ты сам войдёшь в пещеру.

ГЕРАКЛ А вы, фригийцы, не спускаетесь в пещеру?

ЛИТИЕРС Мы выходим из неё, когда рождаемся, и нам нет нужды спешить обратно.

ГЕРАКЛ Ясно. Стало быть, вашим богам надобно, чтобы их удобряли кровью.

ЛИТИЕРС Не богам, а земле, чужестранец. Разве вы сами не на земле живёте?

ГЕРАКЛ Наши боги обитают не в земле, они правят морем и землёй, лесами и тучами, как пастух пасёт стадо, как хозяин повелевает рабами. Они от всего отрешены на своей горе, как мысли в глазах говорящего или как небесные тучи. Они не нуждаются в крови.

ЛИТИЕРС Я не понимаю тебя, чужеземный гость. И туча и скала и пещера носят у нас одно имя и ни от чего не отрешены. Кровь, которую дала нам Мать, мы возвращаем ей с потом, испражнениями, смертью. Ты и вправду прибыл издалека. Ваши тамошние боги — ничто.

ГЕРАКЛ Это племя бессмертных. Они покорили лес, землю и собственных чудовищ. Они охотились в пещерах на тех, кто, подобно тебе, проливал кровь, чтобы напитать землю.

ЛИТИЕРС Вот видишь, твои боги знают, что делают. Даже они должны были насытить землю. К тому же, едва ли такой богатырь, как ты, родился от голодной земли.

ГЕРАКЛ Ну что же, Литиерс, приступим к жатве?

ЛИТИЕРС Странный ты человек, чужеземец. Никто ещё не говорил таких слов, стоя перед полем. А ты не боишься умереть на снопе? Или, может, надеешься ускользнуть между бороздами, точно перепел или белка?

ГЕРАКЛ Если я правильно понял, это не смерть, а возвращение к Матери и, стало быть, дар гостя. Эти земледельцы, что обливаются потом в поле, прославят молитвой и пением всякого, кто прольёт за них свою кровь. Это великая честь.

ЛИТИЕРС Благодарю тебя, чужестранец. Клянусь, тот раб, которого мы заклали в прошлом году, такого не говорил. Он был стар и дряхл, однако же пришлось накрепко связать его жгутами из ивовой коры, а когда в ход пошли серпы, он так долго брыкался, что истёк кровью прежде, чем упал.

ГЕРАКЛ На этот раз, Литиерс, всё пройдёт гладко. А скажи-ка, после того как несчастный умерщвлён, что вы с ним делаете?

ЛИТИЕРС Его режут на части ещё живого и разбрасывают куски плоти по полю, чтобы коснуться Матери. А окровавленную голову мы обвиваем колосьями и цветами и с радостными песнями бросаем в Меандр. Ибо Мать — это не только земля, но, как я уже сказал тебе, и туча, и вода.

ГЕРАКЛ Ты весьма сведущ, Литиерс; недаром ты властелин полей в Келенах. А что, в Пессинунте тоже убивают людей?

ЛИТИЕРС На свете, чужеземец, людей убивают повсюду. У нас пшеница всходит только на той почве, которой коснулись. Земля живая, и её тоже нужно кормить.

ГЕРАКЛ Но почему тот, кого вы убиваете, непременно должен быть чужестранцем? Отчего эта земля, эта пещера, которая вас породила, не предпочтёт впитать обратно собственные соки? Разве сам ты за трапезой не предпочтёшь хлеб и вино со своих угодий?

ЛИТИЕРС      Ты нравишься мне, чужеземец; ты

принимаешь наши заботы так близко к сердцу, будто среди нас вырос. Но посуди сам: трудясь на этих полях — для чего проливаем мы пот? Чтобы жить, не так ли? Стало быть, это справедливо, если мы остаёмся жить и наслаждаться плодами наших рук, а умирают другие. Ты всё-таки не земледелец.