ОРФЕЙ Чтобы потом заново умереть, Вакханка. Чтобы хранить в своей крови ужас Аида и дрожать день и ночь рядом со мной. Ты не знаешь, что такое ничто.

ВАКХАНКА И ты, своим пением воскресив прошлое, отверг и разрушил его. Нет, я тебе не верю.

ОРФЕЙ Пойми же, Вакханка. Это прошлое существовало только в песни. Аид мог себя видеть, только пока слушал меня. Едва я пустился в обратный путь, это прошлое уже таяло, превращалось в воспоминание, у него был вкус смерти. Когда меня коснулся первый отсвет неба, я подпрыгнул от радости, как мальчишка, не веря своему счастью, — от радости за себя, за мир живых. Пора, которую я искал, была там, в этом отсвете. Мне не было никакого дела до той, что шла за мною следом. Этот проблеск, эта песнь, это утро были моим прошлым. И я обернулся.

ВАКХАНКА Как же мог ты смириться, Орфей? Ты напугал тех, кто видел тебя по возвращении. Ведь Эвридика была твоей жизнью.

ОРФЕЙ Глупости! Умерев, Эвридика стала чем-то совсем иным. И тот Орфей, который спустился в Аид, уже не был ни супругом, ни вдовцом. Моя тогдашняя скорбь была похожа на детский плач, о котором вспоминаешь с улыбкой. Пора прошла. Плача, я искал уже не её, а самого себя. Судьбу, если угодно. Я слушал себя.

ВАКХАНКА Многие из нас следуют за тобой, потому что поверили твоему плачу. Выходит, ты обманул нас?

ОРФЕЙ О Вакханка, Вакханка, как же ты не понимаешь? Моя судьба не предаёт. Я искал себя. Только это и можно искать.

ВАКХАНКА Здесь у нас всё проще, Орфей. Мы верим в любовь и в смерть, плачем и смеёмся вместе со всеми. Наши самые весёлые праздники — те, на которых проливается кровь. Нас, фракийских женщин, такое не пугает.

ОРФЕЙ Всё это прекрасно, если смотреть со стороны жизни. Но поверь тому, кто побывал среди мёртвых... Оно того не стоит.

ВАКХАНКА Прежде ты не был таким. Не говорил о небытии. Причащаясь смерти, мы становимся подобны богам. Ты сам учил, что опьянение смешивает жизнь со смертью и делает нас сверхчеловеческими существами... Ты видел наш праздник.

ОРФЕЙ Важна вовсе не кровь, о дева. Ни опьянение, ни кровь меня не убеждают. Но что такое человек, понять неимоверно трудно. И ты, Вакханка, тоже этого не знаешь.

ВАКХАНКА Без нас ты был бы ничем, Орфей.

ОРФЕЙ Я знаю и сам это говорил. Но что с того? В Аид я спустился без вас...

ВАКХАНКА Ты спустился туда в поисках нас.

ОРФЕЙ Но вас не нашёл. Я желал совсем иного. Того, что обрёл, повернувшись к свету.

ВАКХАНКА Прежде ты воспевал Эвридику, бродя по

горам...

ОРФЕЙ Время проходит, Вакханка. Горы всё те же, а Эвридики больше нет. У всего этого есть имя, и это имя — человек. Призывать на празднествах богов бесполезно.

ВАКХАНКА Но ты и сам их призывал.

ОРФЕЙ За свою жизнь человек чего только не делает. Во что только не верит. Даже в то, что его кровь может течь в жилах другого. Или в то, что бывшее можно сделать небывшим. Верит, что экстазом можно сокрушить судьбу. Всё это я знаю, всё это — ничто.

ВАКХАНКА Ты говоришь, что не умеешь понять смерти, Орфей, а все твои мысли только о ней. Было время, когда празднества делали нас бессмертными.

ОРФЕЙ Так наслаждайтесь празднествами. Всё дозволено тому, кто ещё не знает. Надо, чтобы каждый сошёл однажды в свой ад. Обряд моей судьбы завершился в Аиде, завершился тем, что я на свой лад воспел жизнь и смерть.

ВАКХАНКА А что значит: судьба не предаёт?

ОРФЕЙ Это значит, что она внутри тебя, в самой твоей сути; глубже, чем кровь, по ту сторону всякого опьянения. Ни один бог не может её коснуться.

ВАКХАНКА Может и так, Орфей. Но мы-то не ищем Эвридику. Как же тогда нам спуститься в ад?

ОРФЕЙ Всякий раз, призывая бога, мы познаём смерть. И всякий раз спускаемся в Аид, силой пытаясь вырвать нечто у судьбы. Мы не побеждаем тьму и теряем свет. Мы бьёмся в судорогах, словно одержимые.

ВАКХАНКА Как жутко от твоих слов... Значит, и ты потерял свет?

ОРФЕЙ Я почти потерялся — и пел. Постигая это, я нашёл себя.

ВАКХАНКА Не слишком ли тяжкий это способ найти себя? Есть путь и попроще — через неведение и веселье. Бог подобен господину, что обретается между жизнью и смертью. Мы отдаёмся ему в экстазе, нас раздирают на куски или мы раздираем других. И всякий раз мы рождаемся заново и пробуждаемся, как ты, на рассвете.

ОРФЕЙ Не говори о рассвете и о пробуждении. Мало кто из людей знает. Женщины, подобные тебе, не знают, что это такое.

ВАКХАНКА Может, потому они и следуют за тобой, фракийские женщины. Ты для них как бог. Ты спустился с гор. Ты поёшь о жизни и смерти.

ОРФЕЙ Глупая! Впрочем, с тобой хотя бы можно говорить. Быть может, однажды ты и станешь как мужчина.

ВАКХАНКА      Если только прежде фракийские

женщины...

ОРФЕЙ Что?

ВАКХАНКА Если только они не растерзают бога.

ЧЕЛОВЕК-ВОЛК

Ликаон, царь Аркадии, за свою бесчеловечность был превращён Зевсом в волка. Но миф не говорит, где и как он умер.

(Разговаривают два охотника.)

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Убить зверя нам не впервой.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Но мы впервые убили человека.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Не наша забота. Это собаки выгнали его из логова. Что нам за дело до того, кем он был? Когда мы увидели, как он барахтается в грязи, припёртый к скале, его окровавленную белую шерсть и клыки, что багровели пуще глаз, разве кому пришло в голову помянуть его имя и все эти старинные рассказы? Он умер, вцепившись зубами в дротик, будто в собачью глотку. У него было сердце зверя, не только шкура. Давно уже в этих лесах не видали такого свирепого и огромного волка.

ВТОРОЙ ОХОТНИК А у меня его имя не выходит из головы. О нём ходили слухи, когда я был ещё мальчишкой. Рассказывали, что, будучи человеком, он вытворял невероятное — хотел перерезать горло самому Владыке гор. Неудивительно, что у него шкура цвета истоптанного снега, — он ведь был стар, этот призрак с налитыми кровью глазами.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Что сделано, то сделано. Надо его освежевать и возвращаться в долину. Подумай о том, какой нас ждёт праздник.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Двинемся на рассвете. Сейчас бы развести костёр да согреться. А тело постерегут псы.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Это не тело, это всего-навсего туша. И надо её освежевать, иначе сделается твёрже камня.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Всё думаю: не следует ли нам похоронить его после того, как сдерём с него шкуру? Ведь и он был когда-то человеком, а свою звериную кровь пролил в грязь. И от него останется лишь кучка мяса и костей, точно от старика или ребёнка.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Насчёт того, что он стар, ты прав. Он был волком ещё в ту пору, когда в этих горах никто не жил. Он старше деревьев, покрытых белым лишайником. Кто нынче помнит, что у него однажды было имя? Сказать по правде, он уже давным-давно должен был умереть.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Но оставить тело без погребения... Это ведь был Ликаон, охотник, как и мы.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Любого из нас может настигнуть смерть в горах, так что и тело никто не отыщет, кроме дождя да стервятников. Если он и вправду был охотником, то плохо кончил.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Он защищался по-старчески, одними глазами. А ты на самом деле не веришь, что он был твоим сородичем. Не веришь его имени. Если б верил, не стал бы глумиться над телом, зная, что он тоже оскорблял мёртвых, тоже был свиреп и жесток, — за это Владыка гор и обратил его в зверя.

ПЕРВЫЙ ОХОТНИК Рассказывают, будто он живьём поджаривал своих сородичей.

ВТОРОЙ ОХОТНИК Я знаю людей, творивших гораздо меньшее зло, и однако же они волки, разве что не воют и не рыщут по лесу. Уверен ли ты, что никогда не чувствовал себя таким же Ликаоном? Всем выпадают такие дни: ежели нас коснётся бог, мы тотчас зарычим и вцепимся в глотку любому, кто встанет на нашем пути. И есть ли другое спасение, кроме как проснуться и вновь обрести эти руки, этот рот, этот голос? А ему спастись не удалось — он навсегда утратил человеческий взгляд и человеческое жилище. Пускай же хоть в смерти он сыщет покой.