Он выпрямился.

— Древнее божество, — сказал Ориан. — Здешнее. О нём давно забыли, даже имени не осталось нигде, кроме таких вот книг. А сегодня ночью оно говорило устами государя и просило привести к себе этого кузнеца. Чего оно хочет, магистр, я не знаю. Но кузнеца оно желает видеть, в этом я уверен.

Ольх смотрел на него долго.

— И на чём основана ваша уверенность? Кроме того, что вы стояли рядом?

Ориан вернул ему книгу и, не отвечая, подошёл к соседнему стеллажу, где полчаса назад видел тонкий томик в сером переплёте. Он искал там тогда совсем другое и отложил его, едва пробежав глазами первые страницы, но запомнил. Теперь он снял его с полки и раскрыл. «Книга Течений, или О течениях Ци и судьбы. Записи провидцев».

Он полистал, нашёл, что искал, и прочёл вслух:

— «Ци течёт, как река, и судьба течёт вместе с нею. Есть те, кто стоит у истоков рек и поворачивает их». — Он перевернул несколько страниц. — И вот ещё. «Бывает, что спящий говорит чужим голосом и называет имя того, кто ему ещё не встречался. Такое имя записывай. Оно придёт».

Он закрыл томик и посмотрел на Ольха.

— Сколько я при государе, магистр, этого имени при нём ни разу не произносили. Новости ему дают по капле, вы знаете это лучше меня, и кузнецов среди них не было. И всё же он его назвал. Старые практики считали, что такие силы направляют течения. Подводят людей к тому, что им суждено. Что если то, о чём здесь писано, ведёт государя к Перерождению? Что если обряд, который мы готовим, и есть для него дорога туда, а кузнец на этой дороге почему-то нужен?

Он помолчал и добавил:

— Это лишь предположение, магистр. Точного ответа я вам дать не могу. Его у меня нет.

Ольх не ответил. Он стоял с древней книгой в одной руке и лампой в другой, а пламя лампы ровно горело в неподвижном воздухе.

— Это всё? — спросил он наконец.

— Всё.

— Больше ничего вы не хотите мне сказать? Мальчик слышал не всё. И понял, разумеется, ещё меньше.

Ориан выдержал его взгляд.

— Ничего, магистр.

Ольх медленно кивнул.

— Тогда я, с вашего позволения, почитаю, — сказал он. — Здесь, сейчас. И попрошу вас остаться при мне. Если встречу место, которое не пойму, вы мне его растолкуете.

Ориан понял, что это значит. Ольх не собирался выпускать его из виду, пока не прочтёт всё сам, и не собирался читать в одиночку, чтобы Ориан потом не мог сказать, будто магистр что-то понял неверно. За двадцать шесть лет лекарства Ольх научился различать, когда больной говорит правду, а когда утаивает, и сейчас, похоже, просто решил не спорить вслух.

— Разумеется, магистр, — сказал Ориан.

Они сели за длинный стол у окна, закрытого ставнем. Ольх раскрыл книгу и стал читать, медленно, иногда возвращаясь на страницу назад, а Ориан сидел напротив и смотрел, как свет лампы ползёт по строкам. Часы Строителей пробили четыре, и где-то в темноте между стеллажами скреблась мышь.

Иногда Ольх задавал вопрос. Что значит «узел меж узлами»? Почему переписчик пишет «Исток» с заглавной буквы? Ориан отвечал как мог, осторожно, ни разу не сказав больше, чем было на странице.

Потом Ольх остановился.

Он долго смотрел в одно место, и Ориан видел, как у него чуть шевелятся губы. Потом магистр развернул книгу к нему и положил палец под строку.

— Прочтите, мастер. Вслух. Мне нужно услышать это от вас.

Ориан прочёл:

— «Кто примет в себя сердце Владыки всё, без остатка, с волей его и с привязью, тот займёт место его в жилах. Плоть его не удержит такой силы и перерастёт себя, разум его уступит, и то, что было человеком, уйдёт туда, где жил зверь».

Он замолчал. Ольх сидел неподвижно.

— Мы готовим обряд, — сказал магистр тихо, — чтобы вернуть государю годы. Сотню лет. Две. Так сказано у Корнелиуса, на этом стоит всё, что мы делаем, мастер. А здесь сказано, что сердце Владыки может забрать у нас государя целиком. И то, что вернётся с ложа, будет уже не он.

— Если отдать ему всё сразу, — сказал Ориан. — Здесь так и написано. Всё, без остатка. При тонком перегоне…

— При тонком перегоне. — Ольх поднял на него глаза. — А теперь представьте себе, мастер, что то, что говорило сегодня устами государя, желает именно этого. Чтобы он принял всё. Чтобы встал на место зверя. Вы ведь сами только что прочли мне, что оно говорит устами умирающих и что Владыки ему служат. А у Морского Лорда в этой самой книге своя страница, и на ней чья-то закладка.

Он помолчал.

— Как его ни назови, мы не знаем, чего оно хочет от государя и чего хочет от вашего кузнеца. А обряд через несколько недель. Мне это нужно выяснить, мастер. Мне это нужно выяснить раньше, чем Ядро понесут в Зимний Дом.

Ориан помедлил для вида, хотя ответ у него был готов давно.

— Тогда, магистр, — сказал он, — чтобы это выяснить, придётся позвать кузнеца.

Ольх закрыл книгу и положил на неё ладонь. Ногти у него были срезаны коротко, по-лекарски, и пальцы спокойно лежали на почерневшей коже.

— Кузнец, — сказал он, — уже в городе.

Ориан поднял брови.

— Серый Дом донёс мне о нём, едва он прошёл Врата, — продолжил Ольх. — Приехал с Иль-Ферро в какой-то пёстрой компании, и бумага от королевского агента у него, скажем так, слишком удобная. И он, мастер, если верить тому, что подтвердили на очной ставке наши новые кавалеры Солнечной Цепи, сковал оружие, которым на Иль-Ферро убили Морского Лорда. Того самого, чьё сердце лежит у нас в холодной камере. И ещё одно, против второго зверя, что спал под горой у них на острове.

Он посмотрел на Ориана.

— Один человек убил одного Владыку и усыпил другого. И сегодня ночью нечто, чему Владыки служат, назвало его по имени. Совпадение интересное, не находите?

— Нахожу, — сказал Ориан.

— Я, признаться, думал о нём и прежде, — сказал Ольх. — По делу оправы. Части её до сих пор не держат, а мне говорили, что этот мастер умеет увидеть вещь целиком. Я собирался искать к нему подход. Теперь, выходит, искать придётся быстрее.

Он встал, держа книгу под мышкой.

— Мы его приведём, мастер Ориан. Только сначала посмотрим, что он за человек и что умеет такого, о чём в бумагах Серого Дома писать не стали. Сперва понаблюдаем.

— Понаблюдаем, — согласился Ориан.

Ольх задул свою лампу и повесил её обратно на крюк. Потом пошёл к лестнице, мерно, с одинаковым промежутком между шагами, поднял с верхней ступени свой огарок и там же остановился.

— И, мастер. Перевяжите запястье. Государь, видно, сжал вам руку крепче, чем можно было бы ожидать от человека в его положении.

Он ушёл. Ориан слушал, как скрипят под ним ступени, пока звук не затих где-то внизу. Книга в почерневшей коже ушла вместе с магистром.

Ориан посмотрел на своё запястье. Синие полосы потемнели и расплылись, а под ними, глубоко ему всё ещё чудился холодок, тот же самый, что шёл по его меридианам, когда он стоял на мосту.

Он сидел за столом до тех пор, пока в щелях ставня не посерело. Потом взял свою лампу и пошёл обратно в Зимний Дом, через пустую галерею над Садами. У ложа его ждал Лукан, просидевший там до утра над песочными часами, а государю пора было давать следующую ложку.

Глава 3

Вопрос повис в воздухе. Ориан ждал ответа, чуть наклонив голову набок, Ольх тоже ждал, хотя смотрел при этом в пустую чашу на помосте, будто ответ должен был появиться оттуда.

Под ногами снова накатила тяжесть, поднявшись через подошвы к пяткам, подержалась там и отпустила, а я поймал себя на том, что считаю. Двенадцать секунд, может, тринадцать. Я уже не мог перестать её слушать.

Слышал ли я что-нибудь об этой сети.

Правая ладонь сама вспомнила тепло жгута, который ощущался в ней в ту ночь в Гостином дворе, после ворот Дома Цехов, когда сверху пришло «Верни», а потом «Встань». Я разжал пальцы и медленно вытер ладонь о штанину. Ориан проследил за моей рукой. Он вообще слишком много смотрел мне на руки.