Сказать правду я не мог. Если хоть кто-то в этом зале узнает, что голос, о котором пишут в их древних книгах, звал меня по ночам, я перестану быть мастером при оправе и стану вещью, которую куда-то надо девать. Куда именно, решат они сами, и мне почему-то казалось, что любое их решение мне не понравится. Совсем промолчать тоже не самый лучший вариант.

И тут я вспомнил Иль-Ферро. Мастерская во внутреннем дворе Цитадели, ночь, дождь стучит по черепице, а Эйра сидит у лампы, подперев щёку кулаком, и водит пальцем по выцветшим строчкам.

Наречие там было мёртвое, мне его худо-бедно переводила Система, и всё равно мы спорили над каждой фразой, пока Эйра не стукнула меня этим самым пальцем по лбу и не сказала, что я читаю так же, как кую, то есть сначала бью, а потом смотрю, куда попал. Это был дневник человека, который стоял рядом с Семерыми, когда те усмиряли зверя под горой. Книги нам дали из архивов Цитадели, а то, что мы из них узнали, я потом пересказывал Иль-Примо и Совету, когда показывал «Жало».

Вот это говорить можно. Всё, что было на бумаге и что видели другие глаза.

— Слышал, — сказал им. — Читал, если точнее.

Ориан не шевельнулся, только улыбка у него стала чуть внимательнее.

— На Иль-Ферро, когда мы искали, чем усыпить зверя под горой, мне дали старые книги из архивов Цитадели, и среди них был дневник. Писал его человек, который жил при Основателях острова, ещё при тех Семерых, что, по сказанию, обуздали подземный огонь. Он видел, как они это делали, и записал то, что понял сам.

Я помолчал, собирая в голове то, что мы тогда с Эйрой выковыривали из этих строчек по слову.

— Зверя он звал Кальцифер-Тхуном. Писал, что разум у того был намного больше человеческого, и держался этот разум на привязи к другим тварям того же порядка. Невидимой. Что все они вместе сливались в одно сознание и это сознание подчинялось кому-то главному. Кому, он не написал, или я не разобрал. — Я пожал плечами. — И ещё одно место запомнил хорошо, потому что всё дальше на нём и держалось. Если такую тварь оторвать от остальных, она сама жить не может. Засыпает и спит, пока её не позовут снова.

— Пока не позовут, — тихо повторил Ольх.

— Так там было написано. Поэтому мы со зверем под горой силой и не мерились. Сделали железо, которое режет эту нить. Рунами, если вам угодно знать подробности, хотя подробности остались на острове. Привязь перерезали, и он лёг. Вот и всё, что я знаю об этой сети, магистр. Всё, что знаю из книг.

Последнее сказал Ольху, хотя спрашивал Ориан.

Они коротко переглянулись поверх помоста, и мне показалось, что за этот миг они успели сказать друг другу больше, чем я им за всю свою речь. Ориан чуть приподнял брови. Ольх едва заметно опустил подбородок.

Зачем они спрашивают меня в лоб?

Сперва это выглядело так, будто они просто хотят поймать меня на чём-нибудь ещё, после Костницы и тёмной Ци, сложить в серую папку ещё один лист. Только Ориан не стал бы рассказывать мне тогда про про то, что остаётся от человека, который принял Ядро целиком. Это ведь он сказал зачем-то, еще до вопроса.

А потом до меня дошло, и я даже немного разозлился на себя, что так долго.

Они боятся. Оба. Тот, кто ляжет в эту чашу, если Ядро отдаст ему всё вместе с волей и привязью, займёт место зверя, Ориан сам это только что сказал. Займёт место в сети. А на ложе ляжет их государь, которого Ольх лечит, которого Ориан держит в своём сне, на котором стоит вся их служба, их мантии и их хорошая кормёжка. Они хотят знать, существует ли то, чего они боятся, или это старые сказки переписчиков. И спрашивают единственного человека в столице, чьё железо в эту сеть уже дважды входило.

С этим можно было работать.

Только под рёбрами шевельнулась ещё одна мысль, от которой стало холодно. Узел Морского Лорда пуст. Голос предлагал его мне. Если король примет Ядро целиком, в этот узел встанет король, и я не знал, захочет ли этого тот, кто стоит над сетью, или ему всё равно, кто займёт место, лишь бы его заняли.

— Выходит, мастер, — сказал Ольх, голос стал ещё мягче, хотя мягче, казалось, уже было некуда, — ваше железо касалось этой сети дважды. Один раз оно убило Владыку. Второй раз перерезало нить и уложило Владыку спать. Если то, что пишут в этих книгах, правда хоть наполовину, то вы, скажем так, дважды дёрнули за одну и ту же паутину. А на паутине обычно кто-то сидит.

Он чуть помедлил, прежде чем договорить.

— Не случалось ли с вами после этого чего-нибудь… необычного?

Ученик у двери перестал дышать, я это услышал.

— Случалось, — сказал я. — На Иль-Ферро меня сначала держали под стражей, потом назначили Оком Грандмастера, а потом я опять стал никем. Мой друг увёз Ядро к вашему королю. Для одного острова необычного мне хватило с лихвой, магистр.

Ориан фыркнул в рукав.

— Болты в Морского Лорда метал Лейв, — продолжил я ровно. — Мастер Ветра, вы его знаете, он теперь кавалер Солнечной Цепи. Я сидел в мастерской и слышал оттуда, как зверь кричит. А второго, когда он вылез из горы, я сам ударил железом в узел под грудиной, туда, куда указывали руны. Зверь лёг и уснул. Если на этой паутине что-то сидело и смотрело на меня, мне о том никто не доложил.

Руки я держал опущенными и спокойными. Ладони были сухие и прохладные, я специально следил.

Ольх смотрел на меня ещё секунды три, потом медленно кивнул. Что он там себе записал и в какую графу, я так и не понял.

— Что ж, — сказал он. — Тогда вы поймёте и то, что я скажу дальше. Мастер, мы не можем рисковать. Ни государем, ни Ядром. Вы сами сказали, что оправа может рвануть, а мастер Ориан сказал, что бывает и хуже. Поэтому при вас будет человек. Сильный человек, который будет стоять рядом с вами у Ядра, а потом и у ложа государя. Всё время, пока идёт работа.

Я ждал продолжения, но его не было.

— Это Брок? — спросил я.

Ольх промолчал.

— У нас был уговор, магистр. Я его ставил через ловчего, и вы его приняли. Один надсмотрщик. Брок, и только Брок. Вы сами сегодня отпустили его домой, я слышал, как ваш человек сказал, что господин ловчий на сегодня свободен.

Гедрих за спиной у Ольха переступил с ноги на ногу. Ольх вынул руки из-за спины и сложил их перед собой.

— Буду с вами честен, мастер, — сказал Магистр. — Раз уж мы с вами сегодня договорились говорить прямо, хотя начал я, признаю, криво. Я не могу позволить ловчему присматривать за его старым другом. Не могу. Вы с ним прошли вместе большую дорогу, и что бы там ни случилось у вас на острове, сегодня вечером вы вместе поднимались к Вратам, и у этих самых дверей он просил вернуть вас ему целым. Сторож, который любит того, кого сторожит, смотрит в другую сторону, когда это нужно. Я двадцать шесть лет смотрю, как родня сидит у постели, и знаю, как это бывает.

Он помолчал.

— А вы должны были прийти сюда. Мне это было нужно. А пришли вы, полагаю, только потому, что сторожем был обещан ловчий. Так что иногда приходится говорить неправду. Мне это не нравится, но я это сделал.

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Злиться почему-то не получалось. К человеку, который обманул тебя и потом сам же в этом признался, поневоле чувствуешь какое-то усталое уважение. А ещё мне вспомнился Брок на подъёме к Вратам, его мокрые глаза и Больдо, который каждый вечер садится напротив. Брок ведь и сам не знал. Или знал? Нет. Он бы сказал, он сейчас всё говорит, его прорвало.

— Но я понимаю, — продолжил Ольх, тон сменился, стал деловым и почти лёгким, — что за такую неправду надо платить. Позвольте мне заплатить.

Он чуть повёл ладонью в мою сторону.

— У вас во дворе работает женщина. Эйра, если я верно запомнил. Мне говорили, что рука у неё хорошая, что сама Ильза Гримм её испытывала и осталась довольна, а Ильза Гримм довольна бывает редко. И ещё мне говорили, что своего клейма у неё нет. Всё, что она будет ковать, уйдет под ваше. Дом Цехов записал её работницей при кузне, а прошение на отдельное стояние так и лежит невнесённым до первой переписи. Верно?