Крючья и обручи лежали отдельно, рядом с медными муфтами, и для чего тут переходники, я понял не сразу: ими сращивали жилы между собой. Был и деревянный макет оправы в половину величины, а возле него второй, разобранный, с деталями, разложенными по порядку на холстине. Я наклонился над разобранным и долго смотрел, как одно входит в другое.

Потом обошёл помост и посмотрел на ложе. Стенка у чаши была двойная, это видно было по краю, а снизу ложе было глухое. Литьё ровное, Одо дело своё знал.

Пока я ходил, в голове у меня складывалось само собой, как в последнее время часто бывало. То, что Виго рассказывал мне в Заречье, задыхаясь на лежанке, ложилось вместе с тем, что я сейчас видел, и то, чего тогда не хватало, теперь было здесь на столах. Жилы, ложе и то, как оно всё садится одно на другое.

[Внесены данные: внешний стяжной контур, внутреннее литое ложе, проводящие жилы.]

[Восстановление конструкции: 34% → 71%.]

[Ошибка распределения нагрузки: подтверждено.]

[Не определено: источник периодической нагрузки.]

[Не определено: точка выхода потока.]

[Не определено: параметры приёмника.]

Я постоял над окном. Семьдесят один процент. Чертёж висел у меня перед глазами почти целый, только в нём темнели три пятна. Система их честно пометила, а написать в них так ничего и не написала. Ошибку она подтвердила, но откуда ошибка берётся и где у этой штуки выход, она не знала.

Ладно. Ошибка подтверждена, и я её видел ещё у Виго. Начнём с того, что видно.

Я вернулся к кольцам и положил ладонь на ближнее, с меловой чертой.

— Нагрузка собирается у скоб, — сказал я. — На каждом третьем кольце. Давление из середины идёт по канавкам и у скобы, сгущается в комок. Расползается вдоль шва и рвёт его изнутри. Скобы стоят неудачно. Их надо переставить. Или распределить ровнее, или снять вовсе.

Гедрих хмыкнул громко.

— Это мы мелом и отметили, мастер, — сказал он. — Ага. Сами. Ещё две седмицы назад.

Он шагнул к столу, нагнулся и выволок из-под него тяжёлый ящик, который проскрежетал по кирпичу.

— Пробовали. На каждое кольцо ставили, лопнуло через раз. Сняли совсем, обруч повело, крючья из канавки повыскакивали. Вот, гляди. Всё тут.

У двери кто-то из учеников прыснул и тут же закашлялся в кулак.

Ольх ничего не сказал. Стоял, смотрел на меня, и молчание его было хуже смеха Гедриха. Ориан у колпака склонил голову набок, будто ему было любопытно, начну я сейчас спорить или нет.

Я посмотрел на ящик.

В ящике лежал брак, лопнувшие скобы вперемешку с перекрученными кольцами. Я на него и не взглянул толком, когда шёл вдоль столов, смотрел на то, что разложили для показа. Даже Гедриху про эти ящики съязвил, а заглянуть в них не догадался. А сам ведь Щепке на днях говорил, когда у него на мехах лопнул ремень: хочешь понять, почему порвалось, спрашивай у того, что порвалось.

Ну вот. Спрашивай, Кай.

Обидно мне не было. Было немного досадно на себя, и всё. Я присел у ящика на корточки.

— Можно? — спросил я Гедриха.

Тот махнул рукой, мол, бери что хочешь, не жалко.

Я начал перебирать. Обручи с порами отложил сразу, там было понятно, проваривали, грели лишний раз, металл не выдержал травления. Кольца без скоб тоже, с ними тоже ясно. А вот кольца со скобами, лопнувшие, я стал доставать по одному и смотреть на излом.

На третьем я остановился.

По светлому матовому излому от края скобы вглубь полукругом шли тонкие бороздки, будто кольца на срезе дерева. А ближе к противоположному краю излом становился зернистым, там металл уже разошёлся разом.

Я поднёс кольцо к лампе, повернул, и бороздки проступили отчётливее.

Такое я уже видел. В Солёном Молоте, на четвёртую зиму, лопнула ось у ворота, которым на берег вытаскивали лодки, и на изломе шли точно такие же полоски. Ось годами качало под грузом понемногу, и всякий раз трещина делала маленький шажок, а потом в одно тихое утро ось сломалась под пустым воротом. Я тогда долго сидел над обломком и вертел его в руках. Большая сила ломает железо редко. Чаще его ломает малая, которая приходит снова и снова.

Трещина росла толчками. Шаг, пауза, шаг. Каждая бороздка один толчок.

Значит, давило не ровно.

Я опустил кольцо на колени и посмотрел на пустую чашу на помосте. Под полом, под подошвами внизу, лежала та тяжесть, которую я чувствовал с самого спуска. Я прислушался к ней. Раньше мне казалось, что она давит ровно. Теперь, когда я знал, что слушать, я услышал, как она медленно накатывает, раз в десять секунд, может в пятнадцать, потом отступает и через паузу накатывает снова.

Оно дышит. Ядро дышит.

[Источник периодической нагрузки: пульсация удерживаемого объекта. Подтверждено.]

Одно пятно на чертеже посветлело, и в нём проступили линии.

И тогда сложилось остальное. Толчок идёт из Ядра, по жилам Витторе. Жилы ведут его по кругу, ровно так, как их и сделали. Из жил по крючьям он уходит в кольца. В кольцах ему идти некуда, круг замкнут, а там, где Виго заузил последний промежуток, там, где стоят скобы, круг теснее всего. Ложе снизу глухое, туда тоже не уйдёшь. Каждый толчок упирается в одно и то же место и делает там маленький шажок, потом ещё один, час за часом, пока не порвёт.

Скобы тут ни при чём. Они просто стоят там, где тесно, и сдаются первыми. Поставь их на каждое кольцо, будет рвать между ними. Сними совсем, поведёт обруч. Хоть из золота отлей, порвёт рядом.

Я встал, с кольцом в руке.

— Мастер Наплав, — сказал я. — Вы стояли у помоста, когда она лопнула. Трещало сразу? Одним разом?

Гедрих нахмурился. Открыл рот, видно, хотел огрызнуться, но передумал и задумался всерьёз.

— Нет, — сказал медленно. — Толчками. Щёлкнет, потом тихо. Потом опять щёлкнет. Мы ещё думали, остывает неровно.

— Вот, — сказал я.

Я подошёл к помосту и положил кольцо на край, изломом вверх, так, чтобы Ольх видел.

— Видите полоски? Каждая полоска один удар. Её рвало раз за разом, по шажку. Ядро дышит, магистр. Толчками, как сердце, только медленнее. Раз, потом пауза, потом снова.

Ольх наклонился над кольцом. Смотрел долго.

— Вашу оправу строили, чтобы держать, — продолжил я. — Строили клетку, глухую и крепкую, а у клетки выхода нет. Каждый толчок обходит по жилам кругом, по крючьям идёт в кольца и ищет, где тесней всего. Находит у скоб, там, где круг заужен. Ложе снизу глухое, вниз ему не уйти. Вот он и копится в одном месте, пока не порвёт. Скобы ни в чём не виноваты. Они там просто стоят. Куда бы вы их ни ставили, порвёт рядом.

— И что же нужно? — спросил Ольх тихо.

— Дать ему дыхание. Ядро надо вести, раз уж оно живое. Нужен затвор с промежутком, который толчок пропускает дальше, а обратно не пускает. Тогда кольца станут руслом, и давление пойдёт по ним дальше.

Говоря это, я вспомнил стол в Заречье и руну Иса на проводнике для Виго. Я тогда сам себе твердил: оставь промежуток, Кай, оставь промежуток, иначе сердце захлебнётся. Для одного больного старика мы тогда это делали, на маленькой медной трубке. А тут то же самое, только в сто раз больше. И Виго этого уже никогда не узнает. Его кольца лежат тут, а он так и не узнал, куда они легли.

Я сглотнул.

Ольх выпрямился. Лицо у него изменилось, и на этот раз я видел это ясно. Брови у него приподнялись, и смотрел он на меня так, как, наверное, смотрел на больного, когда наконец понимал, что с ним. Видно было, что ответа он сам не знал и не мог знать. Но то, что он услышал, попало куда-то в то место, где у него давно зияла пустота.

— Похоже на правду, — сказал он медленно. — Очень похоже.

Гедрих стоял багровый. Жилы на шее у него снова вздулись, но спорить он не стал. Ему было нечем. Он сам стоял у помоста и сам слышал, как щёлкало толчками.

Ориан у колпака довольно улыбался.