— Но вы, мастер, чего-то не договорили, — сказал Ольх. — Затвор. Промежуток. Каков он должен быть? И куда, скажем так, ведёт ваше русло?

— Вот этого я сейчас сказать не могу, — ответил я. — И никто не скажет.

На чертеже перед глазами оставались два тёмных пятна. Точка выхода. Параметры приёмника.

— Затвор надо подогнать под ритм Ядра. Под его дыхание. Как часто оно бьёт и сколько держит паузу. По излому этого не прочесть, излом говорит только, что бьёт. А чтобы узнать, как, надо стоять рядом и слушать. Это раз.

Я поднял второй палец.

— А на другом конце русла стоит человек. Тот, кому всё это предназначено. Выход и его ширину надо подгонять под него. Какие у него меридианы и сколько он примет. Ошибёшься в одну сторону, и он не получит ничего. В другую, получит лишнее. Делать оправу, не видя ни Ядра, ни человека, всё равно что подковывать коня, которого тебе даже не показали. Можно, конечно. Только подкова потом слетит на первой версте.

Ольх смотрел на меня и молчал. Потом медленно кивнул.

И тут подал голос Алекс.

— Прошу меня, конечно, простить, — сказал он со своего места у колец, вежливо, ровно. — Но, может быть, кто-нибудь объяснит, зачем здесь я?

Все повернулись к нему. Он стоял всё так же, с сумкой на плече, и, кажется, даже не моргнул под этими взглядами.

— Может, меня о чём-нибудь спросят? Перед людьми выступать я не люблю, это правда. Но поговорить об алхимии для меня любимое занятие. А раз уж мы так удачно подобрались к Ядру…

Ольх посмотрел на него. В лице у магистра ещё не улеглось то, что сделал с ним мой ответ, и на Алекса он смотрел будто сквозь.

— Признаться, — сказал он, — я и сам не вполне понимаю, зачем вы здесь, лекарь. Я стоял за то, чтобы пригласить мастера. Кузнеца. А всё, что я прежде говорил другим о вашем искусстве, я повторял с чужих слов.

Алекс моргнул. Впервые за вечер я увидел, как он растерялся: на секунду у него дрогнули пальцы на ремне сумки.

— С моих, — сказал Ориан. — И позвать вас сюда тоже была моя мысль.

Он отошёл от колпака и пошёл к Алексу, медленно, разглядывая его так же, как разглядывал меня.

— Я о вас слышал, лекарь. Слухи до Белых Ступ доходят, они тут, знаете ли, оседают на дне, как осадок в колбе. Говорят, вы сняли пробку в Нижнем Котле. Ту, что снять нельзя.

Он остановился в двух шагах от Алекса.

— Рубцовую, на каналах, которые уже срослись по-новому. Это, лекарь, по нашим меркам работа тоньше иглы. Половина магистров этого Дома за неё бы не взялась, а вторая половина взялась бы и убила больного.

Я слушал и думал. Ведь и правда. На допросах в Сером Доме Алекс ни словом не обмолвился, что на Иль-Ферро Совет держал про запас и его собственное средство против Сольфара, вытяжку из чёрной хвори. Он говорил только про Башню Целителей и про травы. Значит, кроме штопки, они про него ничего толком и не знают. Одна штопка. И её, выходит, хватило. Или у них свои причины тащить сюда Алекса, которых я пока не вижу.

— Кузнец и алхимик в паре, — продолжал Ориан, — если они друг друга понимают с полуслова, стоят дороже двух отдельных мастеров. Много дороже. Я таких пар за всю жизнь видел две. Одна была в Горниле. — Он бросил на меня короткий взгляд.

Алекс посмотрел на него снизу вверх, прищурился.

— А вы-то кто?

Ориан улыбнулся.

— Кай расскажет. Мы давние знакомые.

Он слегка поклонился, по-старому, как кланялись когда-то в Оплоте.

— Ориан. Алхимик. Вы, полагаю, и сами догадались или я могу в вас разочароваться?

— По запаху, — согласился Алекс. — Болотник, полынь и что-то палёное, чего я пока не разобрал. И вы над жаровней сыпали по щепоти и ждали между каждой. Так делают те, кто знает, что передозировка хуже недодозировки.

— А вы интересно пахнете, лекарь, — сказал Ориан. — Белым осовцем и упрямством. Осовец у нас на складе мешками. А второе в составах не продаётся.

Алекс хмыкнул.

— Осовец я хотя бы умею дозировать.

Ориан засмеялся. И впервые за весь вечер смех у него вышел почти настоящий, короткий и хриплый, так что он, кажется, и сам ему удивился.

— Только алхимик и поймёт, — сказал он, глядя на Алекса.

Алекс улыбнулся уголком рта.

Он поправил ремень сумки и, не спрашивая ни у кого позволения, сделал несколько шагов в глубь зала, к столам с жилами, и огляделся.

— Честно скажу, — проговорил он, — я на этом празднике жизни чувствую себя немного лишним. Но я уже здесь. А от такого занятного дела я отказаться теперь не смогу, хоть режьте. Так что выгонять меня придётся с охраной.

— Выгонять никого не придётся, — сказал Ориан.

Алекс притворно выдохнул, приложив ладонь к груди.

— Ну слава богам.

Я посмотрел на Ольха.

— Так что насчёт Ядра? — спросил я. — Его можно увидеть?

Ольх чуть приподнял брови.

— Пусть с охраной, — сказал я. — Пусть сколько угодно стражи стоит, мне всё равно. Я хочу поскорее приступить к работе. А тут, сами видите, работать пока не с чем. Тут можно только смотреть на то, что не получилось.

Ольх не успел ответить. Ориан повернулся ко мне, и улыбка его стала тоньше.

— Скажи мне, мальчик, — сказал он. — В чём, по-твоему, главная опасность? Когда силу Ядра Морского Лорда передают человеку. В чём она?

Я насторожился. Вопрос был с подвохом, это я понял сразу, по тому, как мягко он его задал. И по тому, как Ольх перестал смотреть на кольцо и поднял глаза на меня. Весь вечер они вели меня к чему-то, ступенька за ступенькой, и сейчас, кажется, ждали, что я скажу про оправу. Что она может рвануть.

А может, именно этого они и ждали, чтобы потом сказать что-то другое.

Только я уже всё для себя решил — использовать взрыв оправы и рисковать другими людьми я не был готов. Так что хитрить тут было не о чем.

— Оправа может рвануть, — сказал я прямо. — Если затвор не совпадёт с ритмом или выход окажется шире, чем выдержит человек, вся сила, что накопилась в кольцах, выйдет разом. Мало никому не покажется, достанется и тому, кто на ложе, и всем вокруг.

Ориан засмеялся, и смех его опять покатился под свод.

— Рвануть, — повторил он. — Да. Может и рвануть. Это было бы, пожалуй, самое простое.

Он перестал смеяться.

— Ядро, мальчик, может вернуть человеку жизнь. Сотню лет, а то и две, и молодость в придачу. Об этом пишут во всех трактатах, это ты, наверное, и сам слышал. А может…

Он замолчал.

— … превратить в чудовище, — договорил за него Ольх.

Сказал он это тихо, глядя на пустую чашу.

Я посмотрел на одного, потом на другого.

— Я этого не знал, — сказал им. — И не понимаю. Объясните.

Ориан подошёл к помосту и положил ладонь на холодный край литой чаши.

— Ядро — это сила, да, — сказал он. — Только сила эта не одна. Там несколько слоёв, сплетённых так тесно, что разделить их почти невозможно. Есть живая суть, жизнетворная вода. Та, что лечит. Её в Ядре меньше всего, и она тоньше всего прочего. Есть стихийная мощь, давление, которое ты чувствуешь сейчас сквозь пол. Её больше всего, и она самая грубая. Есть воля зверя. Его память, его тяга. Оно до сих пор ищет хозяина, ты это скоро почувствуешь сам.

Он помолчал, поглаживая край чаши.

— Сработает это, как написано в трактатах, только при очень тонком перегоне. Если через оправу провести в человека лишь живую суть и малую долю мощи, а прочее отсеять, всё прочее, до последней нити. Тогда да, две сотни лет и молодость. А если Ядро отдаст человеку всё, что в нём есть, разом…

Он поднял на меня глаза.

— В древних книгах, мальчик, есть странные места. Мало кто их читает, а кто читает, считает иносказанием. Там говорится, что древние Владыки, звери вроде того, чьё Ядро лежит у нас под ногами, связаны в одно целое. Тонкими жилами, невидимыми. В сеть. И что над ними стоит кто-то ещё. Если человек примет в себя силу Ядра целиком, вместе с волей и с тем, чем Ядро было привязано к этой сети, он займёт место зверя. Тело перерастёт собственную форму. Станет огромным. Разум уйдёт, его вытеснит чужое. И то, что останется, уползёт к воде.